Мари Киллили. Детский церебральный паралич. История о том как родительская любовь победила тяжелую болезнь

4633

Мари Киллили. Детский церебральный паралич. История о том как родительская любовь победила тяжелую болезнь

Мари Киллили. Детский церебральный паралич. История о том как родительская любовь победила тяжелую болезнь. Эта книга написана матерью, чья дочь от рождения была поражена детским церебральным параличом. Рассказ о борьбе за здоровье адресован широкому кругу читателей, а тот, кто сам столкнулся с подобными проблемами, найдет здесь ясную и убедительную программу действий. Главное – любовь, участие и уверенность в окончательной победе над болезнью.

Глава 1

опровергая множество мрачных предсказаний относительно своих шансов на жизнь. Меня отвезли обратно в палату. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь кретоновые зана-вески, рисовало морозные узоры на кленовых стульях и бюро. Медсестра помогла мне расчесать волосы и перевязать их лентой.’ — А теперь наденем нашу кофточку, попудрим нос и подкрасим губы. Потом она ушла. Мне стало понятно, что имела в виду моя подруга, когда сказала, что медсестры ведут жизнь во множественном числе. Я лежала тихо, переполненная счастьем. Оно было хрупким, как скорлупа, и я чувст-вовала, что движение или звук могут его разрушить. Большую часть этого счастья состав-ляло облегчение, что Джимми не придется снова пережить то страдание, которое он ис-пытал в прошлом году, когда умерла наша вторая дочь. Сегодня случилось чудо, и я все еще ощущала радость и изумление, проснувшиеся во мне при громком крике ребенка. Мысли перескакивали с одного на другое, и, наконец, я сосредоточилась на том, что маленькая Мари похожа на меня; хорошо бы, эта малышка была похожа на своего папу. — Девочки должны быть похожи на отцов, — сонно размышляла я. Если она будет похожа на отца, то вырастет красавицей. У Джимми удлиненное лицо, энергичное и славное, аккуратный нос, решительный подбородок с ямочкой, и голубые, как летнее небо, глаза, глубоко посаженные и чуть-чуть раскосые, красивая линия высо-ких скул. Уши у него красивой формы, прижатые к голове. Она сможет носить любую прическу, а если у нее к тому же будут такие же густые и волнистые волосы, как у него, — чего еще может желать девочка? Мы были женаты шесть лет, но при мысли о Джимми мое сердце по-прежнему начи-нало биться быстрей. Я знала, что делала, когда предложила ему жениться на мне. Услышав шаги и осторожный стук в дверь, я открыла глаза и увидела его, нереши-тельно стоящего в дверях. Он держал в руках коробку, и по предыдущему опыту я знала, что радость Джимми может выразить себя только в форме четырехфутовых гладиолусов самых ярких цветов. Он быстро подошел, положил цветы в ногах кровати и обнял меня. — Ты еще красивей, чем всегда, — сказал он и, придвинув к кровати стул, двумя руками взял мою руку. В дверь постучали. — Войдите, — крикнула я. Это был доктор Джон Грэнди, наш педиатр. — Что вы думаете о нашем ребенке? Она такая же хорошенькая, как Мари? Вы со-считали у нее пальчики на руках и на ногах? — Да-да. И голубые глаза — и что еще? — улыбнулся он. Он сел возле кровати, и я ждала, что вот сейчас он примется выражать свой восторг. — И это все, что вы можете сказать? — спросила я, смеясь, что он не проявляет та-кого энтузиазма, как мы. Джимми встал, взял цветы и вручил их мне. Я сняла крышку — вот они, все восем-надцать, по дюжине цветков на каждом стебле, оранжевые, желтые и малиновые. — Какая прелесть. Можешь поцеловать меня еще раз. Джимми взял коробку и по-ложил ее на бюро. — Вы, Джон, что-то очень тихий, даже для вас это слишком,— заметила я. Джимми снова сел и взял меня за руку. Джон облокотился на спинку кровати. — Вы когда-нибудь видели такую крошку? — спросила я. — Никогда, — ответил он, пристально глядя на меня. — Пока вы тут прихораши-вались, мы с Джимми поговорили. Джимми сжал мою руку. — Мари, — мягко произнес Джон, — вы должны понять, для нее еще все далеко не позади. Я уже сказал Джимми, мы старые друзья, и для нас всех лучше трезво оценивать шансы Карен. Я была права — скорлупа оказалась Хрупкой и звук тут же разрушил ее. В комнате стало очень тепло. День обещал быть жарким. Джон переступил с ноги на ногу, и я подумала, что он движется очень медленно, но потом поняла, что он никогда не делает лишних движений. Я посмотрела на Джимми. Он был бледен и не сводил глаз с Джона. Я вдруг вспомни-ла, что он был бледен, когда вошел в палату. Голос Джона звучал тихо и спокойно. — Я уже сказал Джимми, что ни один недоношенный ребенок не может считаться вполне нормальным и благополучным, и его шансы на выживание зависят от веса. Любой новорожденный с весом меньше пяти фунтов считается недоношенным, даже если он ро-дился в срок. Джимми зажег сигарету и дал ее мне. — Через день-другой, — продолжал Джон, — мы будем знать, полностью ли раскры-лись у нее легкие и сможет ли она сама есть. — Что еще может случиться? — спросила я. — Мы еще несколько месяцев не можем быть уверены на счет ее зрения, — ответил Джимми. — Как объяснил Джон, нам предстоит нелегкое дело. Каждая набранная унция — выигранная битва; фунт — победная кампания. В лучшем случае у нее около 20-40 шансов выжить. Мы разговаривали около часа, и Джон собрался уходить. Несмотря ни на что, его чест-ность и уверенность действовали ободряюще. — Я распорядился, чтобы у Карен круглосуточно дежурили три медсестры, — сказал он уже в дверях. — Я еще зайду попозже. Спустя много времени, да и то случайно, я узнала, что много часов, особенно по ночам, доктор Джон провел возле Карен. Когда он ушел, я повернулась к Джимми. — Слава Богу, что у нас есть Джон. Если кто и сможет выходить ее, так это он. Он будет работать, мы станем горячо молиться, и в один прекрасный день она выйдет от-сюда кругленькая и толстенькая. — Ну конечно, — сказал Джимми. И он в самом деле верил в это. Время, проведенное в больнице, было для меня трудным. Каждый раз, когда я слышала в коридоре звук колес, мне казалось, что это везут еще один баллон с кисло-родом для Карен. Любой разговор в холле казался мне срочным консилиумом. Звук быстрых шагов был как сигнал опасность. Утренний звонок на послеродовом отделении раздается раньше, чем на других, в пять пятнадцать. Однако здесь это не скорбный звон, а радостный благовест нового дня и новой жизни. Малышей приносят матерям с пяти до шести. Я лежала в предутренних сумерках и прислушивалась к шумным каталкам с новорожденными — их везли по коридору и останавливались, чтобы отнести с тележки к матери. Когда они, не замедляя хода, проезжали мимо моей двери, я старалась думать только о том, как нам повезло — она держится, даже немного набрала вес. Но за двадцать четыре часа бывает шесть корм-лений, и это было для меня нелегким испытанием. Мне не терпелось встретиться со своей дочерью, хотя бы через окно. Двадцать второго августа, когда ей было четыре дня, встреча состоялась. Я тщательно подкрасилась, расчесала волосы и завязала их лентой под цвет своего халата. С трудом, опираясь на медсестру, я встала с кровати и опустилась на кресло-каталку. Это происходило еще за несколько лет до того, как наука настолько продви-нулась вперед, что мам, как сейчас, уже на следующий день после родов отправляют на прогулку. Медсестра вывезла меня из палаты и через холл привезла в отделение для новоро-жденных. Дверь там была посередине, а обе стены вдоль коридора — стеклянные. Это была светлая комната, со множеством окон, утреннее солнце ярко светило на нежно-желтые стены. Умывальники и столы со всем необходимым для малышей были справа. Кроватки с новорожденными аккуратно стояли по четыре в ряд. Налево, как раз у окна, где я стояла, находились три продолговатые ящика из стекла и ме-талла, окруженные множеством непонятных трубок и циферблатов. Это и были инкубато-ры. Нас с Карен представила друг другу сестра Джеки Байя, улыбавшаяся мне глазами — всю нижнюю часть лица у нее закрывала маска. Она показала мне на мою дочь, лежавшую в ближайшем инкубаторе. Осторожно встав с кресла, я со страхом и радостью впервые по-смотрела на свою малышку. Карен с головы до ног была закутана в вату. Увидев ее впервые, я была потрясена — она казалась такой крошечной. Как может жить такой малюсенький человечек, удивлялась я, наблюдая за ней. Она же меньше любой из кукол Мари. Я ухватилась за подоконник и стояла, пытаясь уловить ее дыхание. Немного погодя я была уверена, что мне это удалось. Теперь я стала изучать ее с эстетической точки зрения. Мне кажется, это был самый изящ-ный младенец из всех когда-либо существовавших. Я не могла оторвать от нее взгляда. Как мне хотелось дотронуться до нее, взять ее на руки! Должно быть, я уже долго простояла там, когда почувствовала, что мне становится пло-хо. С трудом оторвавшись от Карен, я снова опустилась в кресло. Сестра отвезла меня в палату, уложила в постель, вышла на минуту и вернулась с лекарством, хотя и отврати-тельным на вкус, но вернувшим мне силы. Когда она ушла, я лежала с закрытыми глазами и старалась восстановить в памяти каждую деталь крошечной головки. Через три дня меня выписали. Прежде чем уйти, я долго стояла у окна, запоминая черты моего ребенка. Я заметила одной из сестер, что голова Карен не больше апельсина, кото-рый я съела на завтрак. — Ничуть не больше, — ответила она, — а весит меньше, чем цыпленок, которого я вчера купила на ужин. Но погодите немного. Скоро она станет величиной с целого индюка. Для большинства людей больница — что-то вроде разбойничьего логова, где их держат заложниками и, прежде чем выпустить, что-нибудь отбирают: аппендикс, гланды или несколько фунтов веса после болезни. Но та же больница, подобно Робин Гуду, пытается искупить свою вину, восстановить свое доброе имя, одаривая других. Женщина, например, забывает обо всем, когда ее везут к дверям, а рядом шагает мед-сестра с маленьким, мягким сверточком. Бабушка, рожавшая детей дома, у себя в спальне, в окружении кастрюль с горячей водой (я никогда не могла понять, для чего они нужны и никогда не видела в больнице ни одной кастрюли), была лишена одного — ей не дано было испытать ту радость и волнение, которые ощущаешь, когда несешь домой свое новорожденное дитя. Мы с Джимми уже прочувствовали эту радость, когда привезли домой нашу первую дочь, Мари. Он внес ее в дом так, как не вносил в него ни одно приобретение — Джимми был немного напряжен и очень горд. Тогда, два с половиной года назад, мне показалось, что я долго отсутствовала. Все вокруг одновременно выглядело родным и в то же время каким-то незнакомым. Джимми включил термостат на 26о, чтобы мы не замерзли. Там, где раньше была наша кровать, стояла нарядная колыбелька. На комоде лежали горы пеленок. В ванной коробочки талька, баночки, бутылочки с детским кремом и маслом вытеснили брит-венные принадлежности Джимми и мою косметику. На столе стояли детские весы. В ванной расположилась складная ванночка. В доме была суматоха, в доме был младе-нец, и это было чудесно. На этот раз нас ожидала дома Мари. Повернув за угол, мы увидели на лужайке ее и маму. Никогда они не казались мне такими красивыми. Мама — женщина редкой кра-соты. Она маленькая, изящная, с точеными чертами лица. С двадцати четырех лет у нее совершенно седые волосы, и в тот день они отливали голубым, словно свежевыпавший снег. Я видела, что она вымыла, вычистила и накрахмалила Мари. Но было также заметно, что бабушке стои-ло немалых усилий сохранить внучку в таком виде до нашего приезда. Мари была здоро-вым, непоседливым ребенком и к тому же умирала от нетерпения. Когда мы подъезжали к дому, я, помнится, подумала, что наша улица пахнет лучше любой другой, потому что под жарким солнцем еще сильнее ощущается аромат сосны и свежескошенной травы. Когда машина остановилась, Мари вырвалась у пытавшейся удержать ее бабушки и бросилась к нам. Вдруг она резко остановилась и с недоумением посмотрела на меня. Не на лицо, а на мои пустые руки. Еще много месяцев назад мы объяснили ей, что, когда ма-лыш родится, заботиться о нем будет она, а мы станем делать то, с чем она не сможет справиться. Я знала, что Джимми, стараясь уберечь ее от разочарования, постарался объ-яснить, что я не принесу с собой малышку. Теперь она смотрела на мои пустые руки, и я чувствовала, что мои акции стремительно падают: ведь я совершила непростительный грех — нарушила свое обещание. — А где мой ребенок? — спросила она. — Папа же тебе объяснил, — сказал Джимми, шагнув вперед, — что малышка еще слишком слабенькая, и ее нельзя пока взять домой. — Мама обещала. Джимми положил было руку ей на плечо, но Мари увернулась, трогательная, крошеч-ная фигурка, воплощенное огорчение и разочарование. Я уже открыла рот, но Мари спросила: — А почему она не может окрепнуть тут? Я объяснила, что Карен нужны врачи и медсестры, чтобы помочь ей окрепнуть — до-ма мы этого сделать не сможем. — Я могу ей помочь. Я забочусь о Сьюзен, и она не болеет. Сьюзен — ее любимая кукла. В это время мама вышла из дома — она ушла, чтобы не видеть обиды и разочаро-вания Мари. — Я думаю, мамочке лучше сесть, — сказала она. — Давай поможем ей дойти до дома. Мари повернулась и пошла рядом со мной, не делая ни малейшей попытки помочь мне. Мы с мамой прошли в детскую, а Джимми с Мари остались в гостиной. Около кроватки Мари стояла заново отделанная колыбель. Увидев стоящие рядом кроватку и колыбель, я испытала пугающее чувство неудачи. Из гостиной доносился успокаивающий голос Джимми, сочувствующий, ласковый, терпеливый. Сьюзен, кукла, лежала на кровати Мари в странной позе, характерной для старых, любимых кукол. Я подняла ее и взяла с собой в гостиную. — Заинька, мне кажется, Сьюзен соскучилась и проголодалась. Наверно, ее пора кормить. — Покорми ее сама, — расстроенно ответила Мари. Я подошла к дивану и протис-нулась между Джимми и Мари. Джимми обнял меня, а Мари прижалась поближе. Мы сидели втроем, ощущая какую-то новую близость. Близость, вызванную желанием, чтобы здесь, рядом с нами, был новый член нашей семьи, до которого никто из нас еще даже не дотронулся.

Глава 2

Жизнь понемногу входила в свое русло. Я старалась побыстрее сделать домашние дела, чтобы успеть в больницу с двух до трех часов. Мари была еще слишком мала, чтобы брать ее с собой. Мне приходилось оставлять ее у знакомых или кто-то из соседей сидел с ней до моего возвращения. Мы установили расписание дежурств вечерних нянь, чтобы с семи до восьми мы могли ходить к Карен вместе с Джимми. Вернувшись домой, я купа-ла Мари, одевала ее в пижаму, и мы все вместе читали вечернюю молитву. Мари всегда заканчивала ее просьбой: — Пожалуйста, Боженька, сделай так, чтобы моя сестра побыстрее окрепла и верну-лась домой. Она так сильно хотела этого, что сжимала ножки, стискивала ручки и зажмуривалась. Обедали мы в спешке, боясь потерять хоть несколько минут от свидания с Карен. Нам было даже трудно идти по коридору — хотелось бежать. Прежде всего мы останавлива-лись возле медсестры и смотрели медкарту: сколько раз давали кислород, есть ли при-бавка в весе, сколько раз и чем кормили. Ни один архитектор, проектирующий небо-скреб, не относился с большим вниманием к граммам и сантиметрам. Подходя к окну детского отделения, мы всегда брались за руки, и Джимми говорил: — Сегодня она выглядит гораздо больше и жизнерадостнее. Или: — Посмотри, как она улыбается. — Она разговаривает с ангелами, — отвечала я, потому что так мама всегда толковала улыбки младенцев, и это казалось мне вполне разумным объяснением. Мы смотрели подолгу, не отрываясь. При малейшем движении ручек или ножек Джимми восклицал: — Посмотри, какая она сильная! — Вот молодец! В коридоре, под окном палаты новорожденных, собирается самая гордая публика. Папы, дедушки, бабушки, сестры, братья, друзья и знакомые. Мы радовались, что нас никто не знает, и с интересом слушали, что говорят о нашей дочери. — Эл, гляди-ка! Ты видал когда-нибудь такую крошку, как вон та, в инкубаторе? Просто не верится, что настоящая. На что Эл отвечал: — Это точно, маленькая. Даже смотреть страшно. — Ой, ты только погляди на эту малышку. Если бы сам не увидел, никогда бы не поверил. За те месяцы, пока Карен не перевели из отделения для новорожденных в детское отделение, мы перевидали множество взрослых и младенцев. Нас глубоко трогал доб-рожелательный интерес, который люди проявляли к нашей дочери. Первое в жизни путешествие Карен совершила из отделения новорожденных в дет-ское отделение, в другом конце здания. Событие было торжественное и должным обра-зом оформленное, с длинным кортежем и теплым приемом. Работники отделения но-ворожденных никак не хотели отдавать ее в педиатрическое и вели себя очень похоже на вдовствующую герцогиню, давшую легкомысленной кузине поносить бриллианто-вую тиару. Когда перевод был торжественно завершен, доктор Джон улыбнулся нам с Джимми и оставил нас одних с дочерью. Мы оба старались не заплакать и, наконец, — о чудо! — мы коснулись ее. — Такая нежная, — сказал Джимми, чуть дотрагиваясь пальцем до ее ручки, и радо-стно воскликнул: — Ой, смотри, у нее ноготочки! Мы взглянули друг на друга и поняли, что думаем об одном и том же. Тайком, словно два грабителя, уносящие картину Рембрандта, мы осторожно расковыряли оде-яльце с одного боку и, бросая осторожные взгляды на дверь, заглянули внутрь. — Джимми, — прошептала я, — у нее на ногах тоже ноготки. — Смотри, как она выросла — ножки уже, наверное, дюйма полтора. Джимми так и не вернулся в этот день на работу. Мы до вечера просидели возле Карен, робко дотрагиваясь до ее крошечных ушек, нежных щечек и даже коленок — сквозь оде-яльце. В тот вечер Мари легла спать очень поздно, чтобы мы смогли ей обо всем рассказать. Заканчивая вечернюю молитву, она добавила еще одну фразу, которая с тех пор стала по-стоянно завершающей: — Спасибо тебе, Боженька, за все. Теперь, когда мы могли касаться Карен, наши посещения стали еще интереснее. Она не могла понять сказки, а с моим голосом лучше петь песни у себя в будуаре, поэтому я ста-ла насвистывать детские песенки. Я сидела возле ее кроватки и целый час свистела. Скоро я стала настоящим мастером этого дела. Наступило Рождество, а с ним и свадьба моей сестры. То, что Кей выбрала в мужья Тима Монро, делало это событие еще радостнее. Он был славный, веселый юноша, та-лантливый музыкант. Но хотя мы и радовались за Кей, все же были просто не в состоянии принимать активное участие в предсвадебных хлопотах. Они обвенчались утром двадцать шестого декабря. Темноволосая красавица Кей была великолепна в белом атласном платье. За декабрем пришел январь, за январем — февраль. Карен стойко держалась, продол-жая медленно, но упорно набирать грамм за граммом. Февраль быстро сменился мартом. Она весила уже семь фунтов. Ей было семь месяцев. Во вторую субботу марта, придя к Карен, мы с Джимми застали у нее Джона. — Я думаю, мы уже вполне можем подумать о выписке Карен, — сказал он. Я села на ближайший стул, побледневший Джимми прислонился к стене. — Если она будет стабильно прибавлять в весе, — продолжал Джон, — через месяц ее можно будет отпустить домой. — А как ее глаза? — спросила я, мысленно читая молитву. — Насколько я могу судить, зрение у нее идеальное. Я уже говорил, при рождении у нее было от двадцати до сорока шансов. Ну что же, теперь можно сказать, что она ими воспользовалась. Доктор Джон обладал редкой невозмутимостью, но тут даже он не выдержал и улыбнулся. Мы втроем сидели вокруг кроватки. Неожиданно раздался тихий протяжный звук. Мы все ахнули. Карен. Она свистела. Джимми и я в изумлении уставились друг на друга, а Джон расхохотался. — Мне придется извиняться не перед одной сестрой, — объяснил он. — Примерно неделю назад мне рассказали об этой — этой несколько неожиданной для семимесяч-ного ребенка деятельности. Он снова начал смеяться. — История разошлась по всей больнице, но я, признаться, отнесся к ней с большой долей сомнения. О Боже! Потрясающе, просто потрясающе! В году тысяча девятьсот сорок первом от Рождества Христова март был долгим ме-сяцем. Первая неделя апреля тоже тянулась до бесконечности, и вдруг, неожиданно, как никогда раньше, от земли к небу рванулось бурное разноцветье тюльпанов, жон-килей и фиалок. Ясным воскресным утром Джимми, Мари и я с трепетом и восхищением стояли пе-ред клумбой с фиалками. Фиалки всегда наводят меня на мысли о младенцах, и, стоя там, я жалела о потерянных месяцах младенчества Карен. Подъехал на машине Джон. Мари подбежала к нему, и вместе, держась за руки, они подошли к нам. Достаточно было взглянуть на него, и все стало ясно: — Это радостный визит. Карен восемь месяцев, она весит восемь фунтов, и вы можете забрать ее домой. Мы с Джимми переглянулись и бросились обнимать Мари. Она вырвалась и побежала в дом. Я было рванулась за ней, но остановилась и вернулась к Джимми и Джону. — Мы должны забрать ее прямо сейчас? — в панике спросила я и сама пришла в ужас от своего вопроса. Бедный Джимми ошарашенно взглянул на меня. Джон только кивнул и сказал: — Типичная реакция в подобных обстоятельствах. Ничего страшного. Мое смущение от того, что я задала такой вопрос, прошло, но страх остался. Неожи-данно у меня возникло множество вопросов. Я вела себя как женщина, никогда не дер-жавшая в руках ребенка. Ответы Джона вселили в меня некоторую уверенность. Я отпра-вилась в дом и обнаружила, что Мари стоит на кукольном сундучке и пытается достать подносы, бутылочки и прочее имущество, лежавшее убранным в течение всех этих долгих месяцев. Мы вместе составили список нужных вещей и отправили папу по магазинам. Мари куда-то исчезла на несколько минут — скоро я узнала, куда именно. Она сооб-щила новость соседским ребятишкам, и минут через десять они начали появляться у нас во дворе, танцуя и вопя от радости. Следом за хозяевами явились их собаки, и вскоре в доме собралась дюжина малышей и пять собак (не считая нашей собственной). Мечась из кухни в детскую, в ванную, я спотыкалась о детей, наступала на лапы их барбосам. Дети и собаки любят принимать участие во всех событиях и считают, что шум делает все происходящее еще интереснее. Я снова прибежала в ванную и схватилась за голову, увидев, что аккуратно поставила бутылочки и стерилизатор в ванну. (Через не-сколько дней я обнаружила свою шляпу в увлажнителе, а пучок моркови — в шляпной картонке.) Я вернулась в гостиную. Мари с наслажде- нием играла роль хозяйки. Единственное, что мне оставалось — отложить все дела до вечера, когда она ляжет спать. Я проскользнула в спальню и тихонько заперла дверь. С облегчением опустившись на кровать, я подумала о многих людях, которых так обрадует эта новость, и протяну-ла руку к телефону, чтобы рассказать о чуде. Это было именно чудо. Чудо любви, науки и молитвы. В эту ночь мы с Джимми почти не спали. Мы были переполнены ожиданием сле-дующего дня. Наконец мы уснули, но прошло не больше часа, как в дверь постучали. Я открыла глаза — было еще темно. — Войдите, — недоумевая произнесла я, подумав, что стук мне, наверное, при-снился. В комнату вбежала Мари и взобралась на кровать. — Пора ехать за Карен. Ей не захочется ждать. Я ужасно не люблю ждать. У нее такая красивая кроватка. Молока вы купили? Можно мне будет ее покормить? А оде-вать? Знаешь, я уже научилась застегивать булавки. Она остановилась перевести дух и уселась к Джимми на грудь. Он глупо улыбался. — У тебя идиотско-счастливое выражение лица, — сказала я. — Ты посмотри на себя в зеркало, — ответил он и встал с кровати. К восьми часам пошел дождик, блестящие капли падали на нас, как благословение. Все утро звонил телефон и рассыльные доставляли коробки с цветами. Принесли одну совсем малюсенькую. В ней лежал букетик цветов размером не больше трех дюймов. Это был подарок моего кузена Мартина, крестного Карен. День становился все жарче, но мы прихватили с собой большую стопку одеял. В больницу мы прибыли всего за десять минут до назначенного срока. Мама с Мари ос-тались ждать на улице, а мы пошли выписывать. Джимми старался казаться невозму-тимым, но я заметила, что он шагает через две ступеньки. Когда мы прощались, в педиатрическом отделении собралось еще больше народу, чем при поступлении. Пришел Джон и еще несколько врачей и медсестер, не только из педиатрического отделения, но и из отделения новорожденных. Когда Карен завернули и медсестра протянула Джимми дочь, он отказался нести ее. Я думаю, он просто испугался. Несмотря на несколько одеял, сверток оказался совсем крошечным. Карен была вся в белом и выглядела просто красави-цей. Она поджимала губки, что-то тихо мурлыкала и переводила блестящие глазки с одно-го на другого. Радостная процессия двинулась по коридору. По дороге нас часто останавливали люди, незнакомые с нами, но знавшие Карен, и желали нам счастья. Джон проводил нас до две-рей и на прощание произнес слова, которые я помню по сей день: — Знаете, ребятки, по всем правилам науки Карен не должна была выжить. Я думаю, что Бог сохранил ее для какой-то особой цели. Мы с Мари радостно принялись нянчиться с Карен. Она выглядела (и вела себя), как новорожденный младенец. Разве что иногда свистнет. Ела она то же, что и в больнице, но начала сильно толстеть. Мы решили, что это результат дополнительной любви и заботы. Она была очень красива — светлые волосы, серо-зеленые глаза, длинные черные ресницы, нежный цвет лица и неотразимая улыбка. Месяцам к девяти мы смирились с полнотой дочки и стали ждать ее развития, как это было с Мари. Сначала я заметила, что она не проделывает очаровательное упражнение, свойственное всем младенцам — крохотная пухлая ручка хватает еще более пухлую нож-ку и легко, без усилий, засовывает в рот большой палец. Потом я заметила, что она не сбрасывает ножками одеяльце, что в какой бы позе я ее ни оставила, в ней она и останется до моего прихода. Карен не делала попытки поиграть с яркими игрушками, которые я ве-шала на перила кроватки, не вставала на колени и не пыталась ползать. Я поговорила с Джоном. Он ответил, что Карен потребуется время, чтобы догнать дру-гих детей, что нет уни- версального графика развития младенцев, что все дети разные. Мари развивалась очень быстро и не может служить меркой для Карен. — У нее просто немножко замедленное развитие, — сказал Джон. — Дайте ей время. Было трудно удержаться от сравнений, и мы убрали дневничок Мари подальше. Но любые родители помнят, как расцветал разум и тельце их ребенка. День проходил за днем, но никакого расцвета у Карен не было заметно. Большинство родителей (включая нас) с восторгом рассказывают, что их отпрыск уже с первых дней жизни может держать головку. — Вы только посмотрите, какой сильный! — восхищаются они, забывая, что все соседские малыши делают то же самое. То есть — все, кроме Карен. Другие малыши уже давно научились переворачиваться — Карен нет. Все научились тянуться за по-гремушками и хватать их — Карен нет. Не могу сказать точно, когда во мне впервые проснулся страх. Возможно, во время торжественной церемонии — ванны королевы. Мы с Мари напрасно дожидались, ко-гда же Карен начнет тащить в воду все, что попадется под руку. Она весело смеялась, но ручки и ножки не взбивали воду в ванночке. Они только слегка шевелились и ка-зались напряженными. Ручки никогда не пытались схватить мыло, мочалку или одну из ярких игрушек, плававших рядом. А может быть, это случилось во время одного из кормлений, когда я тщетно дожи-далась, чтобы она схватила бутылочку или оттолкнула ложку с едой. Так было с Ма-ри. Но не с нашим вторым ребенком. Люди говорили, что Карен хорошо себя ведет, а меня охватывал страх. Младенцы в этом возрасте не ведут себя, они просто жи-вут. А может, это случилось, когда мы качали ее, а она не вертелась и не ерзала на ру-ках. Или когда она не хватала и не дергала папин галстук — забавная, хотя и раздра-жающая привычка всех младенцев. Или когда мы наклонялись к ней, а она не хватала нас за волосы. Думаю, именно этих шалостей нам и не хватало больше всего. Однажды вечером я шила в гостиной и вдруг заметила, что Джимми уже довольно дол-го сидит, склонившись над какой-то книгой. — Что ты читаешь? — спросила я, берясь за очередной носок. — Сейчас, сейчас, — ответил он. Через несколько минут Джимми встал и так тихо, с виноватым видом пошел к книжному шкафу, что у меня возникли подозрения. Под пред-логом поиска сигарет я зашла в библиотеку. Как я и предполагала, он прятал в шкаф дет-ский дневник Мари. Через несколько дней после этого он неожиданно рано пришел до-мой. Я не слышала, как он вернулся, и, войдя в спальню, Джимми застал меня с перепле-тенным в розовый муар дневником Мари в руках. До сих пор звонок телефона возвращает меня в то время. По крайней мере один раз в день Джимми звонил и спрашивал: — Привет, детка! Как там Карен? — Отлично, — надеясь, что мой голос звучит достаточно жизнерадостно. — А Мари? — И я пространно излагала все ее проделки, оттягивая момент, когда бу-дет задан следующий вопрос: — А что сегодня делала Карен? — Она хорошо позавтракала, — отвечала я, — выкупалась и отдыхает. И тут я вся сжималась, зная, что будет дальше. — Это все отлично, но что она делала? На это был только один ответ. — Она ничего не делала, но подожди до завтра, дай ей время. Наступало завтра, но мой ответ оставался прежним. Я начала бояться того, всегда долго-жданного, момента, когда Джимми, насвистывая, возвращался домой. Я совершала при-вычные действия, проверяла огонь под каст- рюлями и сковородками с обедом, пудрила нос, поправляла прическу, но уже не бе-жала радостно к дверям. С каждым днем мне становилось все труднее встречать его. Мари с радостным визгом бросалась к отцу, они устраивали короткую потасовку; по-том он клал на стол свои бумаги и подходил ко мне: — Не найдется ли поцелуя для самого преданного поклонника? У меня находился, и не один. А потом, словно между прочим: — Карен что-нибудь делала после моего звонка? — Нет, Джимми. — Ну что же, подождем еще. Не одни мы испытывали беспокойство и огорчение. Постепенно страх пришел и к другим: к моей маме, к родителям Джимми, к братьям, сестрам, тетушкам, дядюшкам, кузенам, друзьям и соседям. Если уж такая мелочь, как больной зуб или помятое крыло автомобиля вызывают поток советов, то в нашей ситуации это было больше похоже на потоп. Очень скоро мы выработали свою, особую технику: каждому советующему давали понять, что считаем его слова воплощением мудрости, и тут же забывали о них. Каждые две недели мы посещали Джона, и каждый раз спрашивали о том, что Ка-рен, по нашему мнению, должна была бы делать, но не делала. И каждый раз получа-ли все тот же ответ: — Не волнуйтесь, у нее замедленное развитие, потерпите. Наши опасения росли с каждым днем. Постепенно у нас возникла уверенность, что с Карен что-то не в порядке, но что именно? Эта неопределенность была так мучи-тельна — казалось, любой, самый суровый приговор был бы облегчением. С неиз-вестностью бороться невозможно. Ранним жарким утром двадцать шестого августа я встала кормить Карен. Пока я переодевала ее, Джимми пошел подогреть еду. — Сегодня я не иду на работу, — заявил он, передавая мне бутылочку. Я удивленно подняла на него глаза. — Я собираюсь позвонить Джону и отправиться к нему на прием. Мы должны что-то решать с Карен — и сегодня же. — Да, — огласилась я, — так дальше продолжаться не может. Я крепко прижала к себе Карен. Ей был ровно год, и она уже четыре месяца прожила дома. Мы попросили Хоуп Лоури посидеть с малышами и к половине одиннадцатого отпра-вились к Джону. Он ждал нас. Джимми начал едва ли не с порога: — Джон, мы, похоже, совершили ошибку, не рассказывая о том, какое разрушительное воздействие оказывают на нашу семью страхи и неопределенность. Мы с Мари хорошень-ко обсудили ситуацию и согласились — пусть что угодно, только бы знать. Он сел и закурил, не отрывая взгляда от Джона. — Джон, — сказала я, — пожалуйста, поверьте, мы можем приспособиться к любой ситуации, но как приспособиться к неизвестности? С тенью нельзя бороться. Мы не мо-жем больше так жить. Он внимательно посмотрел на нас, словно оценивая по отдельности и как пару. Я не могла понять выражения его лица, хотя и заметила, как напряженно сжался его рот. Под ним заскрипело кресло, когда он наклонился вперед и решительно хлопнул ладо-нями по столу. — Я довольно давно начал подозревать, что у Карен спастический, а точнее — цереб-ральный паралич. Мы с Джимми недоуменно переглянулись. Слово это нам ничего не говорило. — Что это такое? — осипшим вдруг голосом спросил Джимми. Джон внимательно рассматривал свой нож для разрезания бумаг, потом положил его, тщательно выровняв по краю промокашки. Потом отодвинул кресло и повернулся к окну. — Я не изучал спастический церебральный паралич ни в медицинском институте, ни в интернатуре, — медленно начал он. — Честно говоря, это всего второй случай в моей практике. — Что вам про него говорили? — спросил Джимми. Джон, казалось, был полностью поглощен созерцанием москита, бившегося в оконное стекло. Наконец он заговорил, еще медленнее, чем раньше. — Мне говорили, что сделать в таком случае ничего нельзя. — Но что это значит? — я почти кричала. Джон повернулся к нам. — Мне говорили, — казалось, эти слова требуют от него физических усилий, — что ребенок, больной церебральным параличом, никогда не будет сидеть, ходить, что- то делать руками. — О Боже! Джимми побелел, на лбу у него выступили капли пота, он не отрывал взгляда от врача. — Конечно, это было много лет назад, — продолжал Джон, — может быть, с тех пор наука ушла вперед. — Что нам делать? — Джимми с трудом произносил слова, губы у него пересохли. — Я бы посоветовал обратиться к специалисту. — К кому? — Не знаю, — тихо сказал он, — но постараюсь узнать. У меня был очень важный вопрос. — Джон, сколько живут больные церебральным параличом? — Столько же, сколько и мы с вами. Джимми встал, подошел ко мне, обнял за плечи. — Спасибо, Джон, — сказал он. — Я понимаю, как это было трудно для вас. Мы пошли к двери. Я обернулась, кивнула, попыталась сказать что-нибудь на про-щание, но не смогла. Молча мы пошли к машине, молча доехали до дома. Один из номерных знаков был плохо прикреплен и всю дорогу гремел. Мы сразу прошли в детскую. Хоуп как раз перепеленывала Карен. Я взяла малышку на руки, она улыбнулась и заворковала. Хоуп не стала задавать вопросов. Я принесла Карен к нам в комнату и положила на кровать. Мы с Джимми сели по обе сто-роны. Мы сидели и смотрели: на ее блестящие глазки, на ее ручки и ротик. — Мы так молились, чтобы она осталась жива, — сказала я. — Ну что же, она жива. Она существует — но не живет. — Ну что ты, не надо, — Джимми взял ее на руки. — Ты знаешь… — Что? — Он пытался обхватить ее пальчиками свой палец. — Счастье, которое мы испытываем при рождении ребенка, складывается из двух по-ловинок. Первая — радость, что человек появился на свет и что мы причастны к этому чуду; и вторая, — я уже пожалела, что начала говорить. — И вторая?.. — Вторая — это радость ожидания. Я мечтала, что Карен вырастет красивой, как моя мама, и умной, как ты; я была уверена, что она будет милой, славной девочкой и все будут любить ее; я знала, что она будет хорошо танцевать и отлично играть в теннис. Он придвинулся ко мне с Карен на руках, но я не смотрела в их сторону. — Даже завязывая ее первую распашонку, я мечтала о ее первом длинном платье. Обязательно белом и прозрачном. — Я понимаю, — ответил Джимми. — Я и сам мечтал о том времени, когда она будет очаровательной женой и матерью. Нежный, тонкий звук прервал его. Мы оба повернулись и посмотрели на свистящую Карен. На следующий день позвонил Джон и дал нам адрес специалиста в Нью-Йорке. Он до-говорился, что нас примут в конце недели. Джимми взял на пятницу выходной, и мы поехали в город. К одиннадцати утра уже стояла жара. Вокруг нас был раскален-ный бетон. Джимми высадил нас у дома врача и отправился искать место для стоянки машины. Я стояла на мостовой, поддерживая плечом головку Карен, и старалась стряхнуть с себя внезапно нахлынувшее чувство страха. Кабинет врача оказался на первом этаже. Приемная, куда я вошла, оказалась длин-ной, прохладной комнатой с бледно-голубыми стенами, на которых висели фотогра-фии в рамках. Симпатичная молодая женщина в форме медсестры задала мне несколь-ко вопросов и предложила подержать ребенка, пока я пойду умоюсь. Когда я вернулась, Джимми с Карен на руках стоял перед фотографией, изобра-жавшей занесенный снегом сарай. — По-моему, мне стало прохладнее возле этой фотографии. Попробуй, постой здесь несколько минут. — Доктор ждет вас. Мы обернулись и увидели стоящего в дверях огромного мужчину. Он был похож скорее на борца, чем на врача. От жары его румянец был еще ярче, и я едва не пред-ложила ему снять пиджак. Он пропустил нас в дверь, улыбнулся, и я заметила у него глубокие веселые морщинки в уголках глаз. Он начал с того, что выслушал полностью историю моих предыдущих беременно-стей и выспросил все подробности беременности с Карен, ее рождения и последую-щих трудностей развития. Беседа продолжалась. Джимми нервничал, вытирал пот, ерзал на стуле. Карен то хныкала, то громко плакала у меня на руках, и я посадила ее на прохладное кожаное кресло, а сама уселась на подлокотник. Наконец доктор отло-жил авторучку, встал и прошел в смотровой кабинет. — Мама, разденьте, пожалуйста, ребенка, — сказал он, вымыв руки. Снять платьице было делом одной минуты. Врач подошел и посмотрел на нее. Го-ленькая Карен счастливо улыбалась ему. Он бросил полотенце на стул, взял резино-вый молоточек и начал осмотр, такой же долгий и тщательный, как и его расспросы. Карен уже начала хныкать, а он все продолжал тыкать, постукивать, двигать ручки и ножки, пе-реворачивать ее с боку на бок. Джимми сидел неподвижно и напряженно, наклонившись к столу. По лицу у него ручейками стекал пот. Наконец врач выпрямился и снова направился к умывальнику. — Можете одевать ее. Я поддержала Карен, а Джимми проворно натянул на нее платьице. Я заметила, что у него дрожали руки. С Карен на руках мы вернулись в кабинет. Я хотела взять ее у Джим-ми. — Я подержу, — ответил он и повернулся к врачу. — Ну что? — это был почти шепот. Врач не смотрел на нас, он сидел, постукивая молоточком по ладони. — Я согласен с мнением доктора Грэнди. Однако… ( Дуновение надежды, легкое, как летний ветерок, шевельнулось в моей душе.) — Однако я должен вам кое- что сказать, — поспешно добавил он. — Я не верю, что у детей, больных церебральным параличом, мо-жет быть какой-то интеллект. Любое решение может быть оспорено. Вспоминая теперь те дни, я понимаю, что мы с Джимми пытались получить объективную оценку нашей ситуации. Мы делали первые робкие шаги в этом направлении. Сложность заключалась еще и в том, что доктора Джо-на призвали в армию. Мы нашли другого педиатра, с прекрасной репутацией, но это было совсем не то же самое. Прежде всего нас, конечно, беспокоила перспектива интеллектуального развития Ка-рен. Мы считали, что и умственно отсталый ребенок должен найти свое место в общест-ве, что он должен получить все образование, какое только возможно. Но у нас имелись доказательства, что Карен вовсе не была умственно отсталой. Джон, прекрасный специалист с большим опытом работы, утверждал, что ее ин- теллект выше средней нормы, он даже подшучивал над нами по этому поводу. У Ка-рен были яркие, выразительные глаза, такие же умные, как у Мари. Мы чувствовали, что это решение должно быть пересмотрено, что обязательно найдется человек, который сумеет нам помочь. Мнение о перспективах физического развития Карен нельзя было оспорить — пока. Но нам сказали, что в этом плане возможно добиться прогресса, и мы считали, что у нас есть достаточно оснований требовать пересмотра приговора. — Наверняка где-то ведутся исследования в этой области, — говорил Джимми. — Мы будем искать и непременно найдем. И к тому же, какой смысл быть ирландцем, если ты не упрямый? — пытался пошутить он. — С чего нам надо начинать? — спросила я. — Она младенец, — ответил Джимми. — Давай попробуем лучших педиатров. Не поможет — перейдем к ортопедии, даже неврологии, раз считают, что причина этого в мозгу. Если и это не поможет — ну что же, специалистов много, мы обязательно най-дем того, кого нам нужно. Наш педиатр посоветовал нам начать с невропатолога и порекомендовал главного врача больницы милях в ста от Рей. Мама приехала посидеть с Мари, а мы, окрылен-ные надеждой, отправились в путь. Мы думали, что если этот врач сам окажется не в силах помочь нам, то уж наверняка порекомендует того, кто сможет это сделать. Через три часа наша машина остановилась перед огромным зданием больницы. Мы оба нервничали и пытались ободрить друг друга улыбками. В дверях нас встретил уже ставший привычным больничный запах. В справочном нас направили на четвертый этаж. Выйдя из лифта, мы прошли к четвертой двери справа. Там нас приветствовала утомленного вида молодая особа в серо-красном пла-тье, при взгляде на которое в голову приходила мысль о помидорах, в густом тумане играющих в пятнашки с геранью. — Кого вы хотите видеть? — осведомилась она голосом, оживленным, как почтовая марка. Поскольку на дверях комнаты значилось лишь имя доктора А., вопрос показался нам несколько излишним. — Доктора А., — ответила я. — Кто порекомендовал вам обратиться к нему? — спросила она. Джимми назвал имя врача Карен. Она записала его. Потом села. Мы сели тоже. Она подняла телефонную трубку, что-то в нее пошептала, встала, одернула платье и, не ска-зав нам ни слова, вышла из комнаты. Мы сидели и ждали. Где-то через полчаса дверь открылась и на пороге появилась ошеломляюще большая фигура в белом. Фигура по-стояла, глядя на нас изучающим, оценивающим взглядом, и, наконец, с сомнением в го-лосе обратилась к Джимми: — Следуйте, пожалуйста, за мной. Джимми выглядел так, словно предпочел бы остаться на месте, но все же мы оба ска-зали да и встали. Процессия была достаточно впечатляющей. Возле двери к нам присоединилась моло-дая особа в томатно-гераниевом платье. Она шла следом за дамой в белом халате; даль-ше я с Карен на руках, и замыкал шествие Джимми. Мы прошли по коридору, свернули направо, поднялись на три ступеньки и вошли в очень мило обставленный кабинет. За столом сидела симпатичная рыжеволосая женщина. Она кивнула тем двум, что шли впереди нас, и они отошли в сторону. Потом рыжеволосая улыбнулась нам и пред-ложила сесть около стола. — Здравствуйте, — приветливо сказала она. Мы с Джимми сели. Карен захныкала. Женщина обошла стол и остановилась возле Карен. — Девчушка просто прелесть, — сказала она. — Я должна записать вашу историю болезни. Если бы мне пришлось выбирать, кому это делать, подумала я, то непременно выбра-ла бы ее. — Я доктор X., один из ассистентов доктора А., а вы — мистер и миссис Киллили. Она подвинула к себе какие-то бумаги. Потом врач задала нам множество вопросов, она была сама доброта и внимание. Мы пробыли у нее около часа. — Я понимаю, вам не терпится увидеть доктора А. Пожалуйста, пройдите в кабинет доктора 2. Он сначала задаст вам несколько вопросов, а потом проводит к доктору А. Секретная служба доктора А. могла сбить с толку кого угодно. Доктор X. нажала невидимую кнопку, и через несколько секунд дверь открыла аккуратно одетая девуш-ка, тоже предложившая нам следовать за ней. Только тут я обнаружила, что две жен-щины, которые час назад привели нас в этот кабинет, каким-то непонятным образом исчезли. — Спасибо, доктор, — поблагодарили мы уходя. — Вы были просто очаровательны, — сказал Джимми. — До свидания, желаю удачи, — ответила рыжеволосая, обошла вокруг стола и по-гладила Карен по головке. На этот раз мы прошли по коридору всего несколько метров и вошли в кабинет, словно сошедший с рекламного проспекта. Пока я шла к желтому кожаному креслу, ковер щекотал ноги. Юная особа кивнула нам и ушла. Тут же в дверях показался моло-дой белокурый мужчина в халате врача. — Доброе утро, — произнес он так, словно качество утра его совершенно не инте-ресовало. Это было уже четвертое препятствие на нашем пути к цели. — Доброе утро, — дружно ответили мы. Скоро полдень, — подумала я, — будет хоть какое-то разнообразие. — Я знаю, — сказал он, — вы хотите поскорее увидеть доктора А. (Он даже не представлял, как мы этого хотели.) — Я задам вам сначала несколько вопросов. Он нажал одну из целого ряда кнопок, и на пороге появилась медсестра с папкой в руках. Доктор 2. полистал бумаги. — Всего несколько вопросов. Их оказалось больше, чем несколько, и на большинство из них мы только что отве-чали доктору X. К этому времени Джимми уже курил сигарету за сигаретой, а я все вре-мя перекладывала Карен с руки на руку, потому что обе затекли. С каждым часом дер-жать ее становилось все труднее. Она не могла ни сидеть, ни держать свое тельце. Джимми хотел было взять ее на руки, но она запротестовала. — Думаю, вы наконец готовы встретиться с доктором А., — сказал доктор 2. и весело рассмеялся. Мы трое направились к дверям, а его место за столом заняла медсестра. В сопровож-дении еще двух медсестер мы прошествовали в смотровой кабинет. Я положила Карен на стол. — Разденьте, пожалуйста, ребенка, — сказала одна из них. Я раздела. Джимми стоял в сторонке, беспокойно переступая с ноги на ногу. Бедняж-ка, в этом кабинете не оказалось ни стула, ни пепельницы. В комнате было прохладно, и я попросила одеяло для Карен. Мне дали простынку на-крыть ее. Мы стояли рядом, хотя опасности, что она свалится со стола, не было — пол-зать, переворачиваться она не могла. Мы стояли так минут десять, не произнося ни сло-ва. Наконец дверь открылась, доктор V вошел и почтительно повернулся к двери. Я гото-ва поклясться, что обе медсестры встали по стойке смирно, и, наконец, величественно, размеренным шагом в кабинет вошел еще один врач и прошествовал к столу. Доктор У, закрыв дверь, занял место рядом с вошедшим, потом повернулся и громким шепотом произнес: — Это доктор А. Доктор А. даже не взглянул на нас. Он поднял простынку с Карен, одна из медсестер немедленно скользнула к нему, освободила от этой ноши. Он стоял и смотрел на Карен. Джимми подошел и взял меня за руку. Наши руки были холодными и влажными. Доктор А. с минуту смотрел на Карен, потом наклонился и провел указательным пальцем ей по животику справа и слева к середине. Он вытянул руку и в ней тут же оказался маленький резиновый молоточек. Тут он впервые повернулся ко мне и произнес: — Мамаша… — Меня зовут миссис Киллили, — вставила я. — Что? Да-да, так вот, мамаша, буду с вами откровенен, вашему ребенку ничем нельзя помочь. Я взглянула на Джимми. Сцепив руки, он не сводил глаз с врача. У меня было большое желание схватить доктора А. за руки и просить, умолять, чтобы он сказал хоть одно обнадеживающее слово. Вместо этого я сказала: — Доктор, вы ведь можете нам что-то предложить? — Могу, — ответил он. — Я предлагаю вам получить страховой полис на большую сумму, чтобы она всегда была обеспечена. Потом отвезите вашего ребенка в специаль-ное учреждение, оставьте там и забудьте, что она у вас когда-то была.

Глава 3

Так прошли два с половиной года. Мари росла сильной и красивой девочкой. Но для нас это было время мучительных поисков, надежд и отчаяния. Мы объездили всю страну, забирались даже в Канаду. Посетили множество клиник и больниц, встретились с два-дцатью тремя ведущими специалистами страны. Залезли в долги на много лет вперед. Так часто расставались с Мари, и все ради чего? Ради того, чтобы забить чердак дорогим и бесполезным оборудованием, порекомендованным теми, кому не хватило смелости сказать я не знаю. Уже давно в нашем доме поселился новый жилец — Сомнение. Мы верили, что у на-шей дочери есть разум — для этого достаточно было посмотреть Карен в глаза. Они го-рели, сверкали, звали, смеялись и плакали. Но — а вдруг мы ошибаемся и правы врачи? Сомнение ставило перед нами еще более мучительные вопросы. Тайком каждый из нас перебирал в уме семью другого — может быть, это наследственное? Или еще хуже — а если это моя вина? В чем я виноват? А чего нам стоили соседи, смотревшие на нашу семью с унизительной жалостью или презрительным подозрением. Карен исполнилось три с половиной года. Она уже могла немножко сидеть в подуш-ках на наклонном стульчике, начала держать голову и освоила некоторые движения. Ко-гда ее клали на животик, она скрещивала ручки и ползла, подтягиваясь на локтях. Ма-лышка передвигалась на несколько сантиметров в час, но все же передвигалась. Она училась протягивать руку и хватать, пусть даже медленно и неуверенно, нередко теряя предмет. У Джимми появились дежурные шутки, которые он произносил каждый вечер, входя в дом: — Ну, сколько сегодня было захватов? — и записывал число в специальный блокно-тик. Или: — Она сегодня совершала марш-бросок? (Бросок составлял десять сантиметров за четыре попытки.) Карен больше стала разговаривать, ее словарный запас значительно расширился за последние три месяца. Конечно, она заметно отставала от своих сверстников, и все же это был прогресс. Однажды в воскресенье мы решили немного отдохнуть, погулять по парку. Был унылый холодный день, под ногами поскрипывала промерзшая земля, и на душе у нас было так же тоскливо и холодно. На пляже не было ни души — лишь стая крикливых чаек. Они пронзительно верещали, возмущенные нашим вторжением, рассаживались на камнях и устраивали шумные совещания. Приливное течение было сильным, и вода крутилась, словно котенок, играющий со своим хвостом. Она тихо плескалась о камни и мягко, по-кошачьи, набегала на песок. Мы сели на камни и просидели так до темно-ты. По ту сторону пролива насмешливо перемигивались огни Лонг-Айленда. Они по-чему-то подействовали на нас успокаивающе. Мы медленно возвращались по пляжу, я повернулась к Джимми. — И все-таки мы не должны поддаваться разочарованию. Карен умная девочка, это факт. Что бы там ни говорили, а у нас есть доказательства. И с такими доказательства-ми просто стыдно сомневаться. — Но что мы еще можем сделать? — подавленно произнес Джимми. Он шел, опус-тив голову и засунув руки в карманы. Плечи его сутулились сильнее, чем всего не-сколько месяцев назад. — Я слышала, что есть замечательный врач в С. — Это так далеко, — перебил он меня, — и будет нам немало стоить. А вдруг он тоже потребует 250 долларов, как тот, первый, к кому мы обратились? Кроме наших основных забот, мужа, которому не было и тридцати, старили и фи-нансовые затруднения. Нужно было одеваться, дом требовал срочного ремонта, наш старенький форд постоянно ломался, и когда мы отправлялись в дальнюю поездку, приходилось пользоваться поездами и автобусом. Я решила отказаться от поездки в С. — пока. — По крайней мере, мы теперь знаем, что такое церебральный паралич, — сказала я. — Да, — принялся цитировать он, — это повреждение мозга, влияющее на мускулы. Умершие клетки мозга не восстанавливаются. Может восстановиться их ткань, но нико-гда — функция, — Джимми довольно точно изобразил доктора № 12. — Черт возьми, а как мы можем быть уверены, что он знает, о чем говорит? — А помнишь, мы считали, что церебральный паралич — редкое заболевание? Поду-май о сотнях больных детей и их родителях, которых мы встретили, об их отчаянных по-исках. Подумай о тоске и одиночестве множества больных церебральным параличом, окруженных стеной молчания, потому что совсем не могут говорить, или их речь трудно понимать. О тех, кто спрятан, похоронен дома или в специальных учреждениях. Такова, как мы узнали, судьба многих больных церебральным параличом. — Я часто думаю об этом, — ответил Джимми, — и от таких мыслей мне еще хуже. Не могу забыть очаровательную миссис М. Муж не выдержал и оставил ее. Но что де-лать нам? — Я слышала, что врач из С. считается крупнейшим специалистом, и если бы мы сра-зу поехали к нему, нам не пришлось бы заниматься всеми этими поисками. Говорят, он знает о детском церебральном параличе решительно все. — Мы ведь не можем остановиться, правда? Нельзя упускать ни малейшего шанса. — Я тоже так думаю. Мы замерли, прислушиваясь к плеску воды. — Поедем домой и напишем ему письмо, — сказал Джимми и добавил: — Может, се-годняшний день окажется переломным моментом в нашей жизни. Бедняж- ка Мари, ей еще труднее, чем нам, переносить такое разочарование. Через две недели мы получили сообщение, что записаны на прием. Во мне вновь проснулась надежда, да и Джимми был настроен довольно оптимистично. В С. надо было ехать целую ночь. Мы добрались туда уставшие, полные страха и надежды. Приемная этого врача была похожа на многие другие, правда, ждать нас здесь не заставили. Сам врач оказался маленьким, кругленьким человечком, одетым в скромный темно-синий костюм и темно-бордовый галстук. Держался он с достоинст-вом, но без напыщенности. Густые волосы были абсолютно седыми, хотя ему еще не было пятидесяти. Глубоко посаженные карие глаза прятались за старомодными очками в стальной оправе. Я с удивлением заметила, что ему идут такие очки. Он немедленно провел нас в смотровой кабинет, и мы, не дожидаясь команды, на-чали раздевать Карен. Она заплакала и проплакала весь осмотр. Пока доктор занимался Карен, Джимми коротко рассказал ему о наших поисках. — Мы надеемся, что вы сможете нам помочь, — заключил он. Доктор не ответил и продолжил осмотр. Закончив, он подозвал медсестру, попросил ее одеть ребенка и предложил нам пройти к нему в кабинет. Я боялась поверить переполнявшей мое сердце надежде. Мы сели. — Миссис Киллили, — начал врач, — вам сказали, что я могу разрешить вашу про-блему? — Да, нам многие это говорили, — подтвердила я. Он повернулся и посмотрел на меня. — Такие проблемы умеют решать в Китае… — Скажите, что делают в Китае, и мы сделаем это, — Джимми вскочил, пересек комнату и встал перед доктором. Тот снял очки и аккуратно положил их рядом с собой на письменный стол. — В Китае, — продолжал он, — таких детей относят на вершину горы и оставляют там. Глава 4

Ровно через неделю после поездки в С. в два часа ночи меня разбудил резкий крик. Джимми неподвижно лежал на спине. Лицо его побледнело и покрылось каплями пота. Было ясно, что ему очень плохо. Я схватила телефон и вызвала врача. Он приехал меньше чем через десять минут, а еще через десять минут Джимми увез-ли на скорой. У него оказался перитонит, пришлось срочно делать операцию. Пока Джимми был в операционной, я ждала у него в палате. Мне навсегда запомни-лись висевшие там занавески: зеленые и розовые ромбы на ядовито-желтом фоне. Кран подтекал и медленно, капля за каплей, отмерял минуты, складывавшиеся в часы. Вре-менами шум газовых машин, проезжавших по Пост Роуд, казался невыносимо громким. Сначала я сидела в кресле, пытаясь успокоиться. Но время шло, я не могла больше сидеть и принялась ходить по комнате. Одиннадцать шагов до двери, одиннадцать ша-гов обратно. Кажется, никогда в жизни я не молилась так, как в ту ночь. Помню, я объясняла Бо-гу, что если бы мне пришлось выбирать, я выбрала бы скорее Джимми, чем обоих ма-лышей. Они были самое дорогое в моей жизни, Джимми был моей жизнью. — Пожалуйста, ну пожалуйста, помоги ему, не только ради меня, но и ради детей. Господи, если что-нибудь случится с Джимми, что будет с Карен? Через два с половиной часа я услышала шум лифта и в сотый раз выскочила в кори-дор посмотреть, не везут ли Джимми. Это был он. Я бросилась к носилкам и пошла ря-дом. Я стояла возле, когда его перекладывали на кровать, а потом подошла к доктору. Он улыбнулся мне. — С вашим мужем полный порядок. Если вы подозреваете, что у него есть какие-то секреты, сейчас самое время их узнать. Спросите его о чем хотите, и он ответит вам только правду. Ему дали скополамин. Он заговорщицки подмигнул и вышел из палаты. Я подошла к кровати, наклонилась к Джимми и прошептала: — Ты любишь меня? — Да, — ответил он еле слышно, — на всю жизнь. Джимми, хотя и медленно, но выздоравливал. Мари, которой еще не исполнилось пяти, была очень расстроена случившимся и по какой-то непонятной мне причине стала больше беспокоиться о Карен. — Мамочка, когда же она начнет ползать? Барбара ее младше, а уже давно ползает. — Нам должен сказать об этом какой-нибудь доктор, детка, но мы его пока не на-шли. — Она когда-нибудь научится сидеть сама? — Если на то будет воля Божья, — отвечала я. — Но мамочка, а почему Бог не хочет этого сейчас? Ответ на этот вопрос был за пределами ее понимания, но, может быть, я сумею дать ей почувствовать мое полное доверие к Нему. — Чтобы понять все, что делает Бог, мы должны были бы иметь Божественный ра-зум. Но одно мы знаем и сейчас: Он бесконечно добр, и поэтому все, что Он делает, — правильно. Мы многое не можем понять и не поймем, пока не попадем на небеса. Через неделю после операции я сидела возле Джимми и читала ему вечернюю газе-ту. Прочитала первую половину и как раз дочитывала спортивные новости. — Есть хоть что-нибудь интересное? — недовольно спросил Джимми. Джимми, несомненно, лучший в мире муж, но худший из пациентов. Мне требуется много недель, чтобы после любой болезни привести его в норму. Я перевернула стра-ницу. — В баре человек, назвавшийся Брауном, видимо, в припадке бешенства, силой за-ставил бармена выпить вино, в которое, как предполагают, добавил сильнодействующий наркотик. Я читала всю страницу подряд, но неожиданно запнулась, увидев небольшое объяв-ление: Доктор Б., специалист по церебральному параличу, проводит прием в клинике Ме-дицинского центра в пятницу с тринадцати до семнадцати часов. Был четверг. Я взглянула на часы — без пяти девять. Провидение вмешалось в лице Серой Дамы, просунувшей голову в дверь со словами: — Время для посещений истекло. Мой прощальный поцелуй был так рассеян и тороплив, что Джимми остался серди-тым и немного обиженным. Я бросилась к коммутатору и попросила дежурную вызвать нашего друга, работавшего врачом в той же больнице. Он вышел через несколько минут, и я сказала: — Билл, я не пьяная и не сошла с ума, но хочу, чтобы ты для меня сделал кое-что. — Ну конечно, — произнес он, слегка ошарашенный моим напором. — Принеси из библиотеки справочник по врачам и помоги мне найти в нем одного человека. — Прямо сейчас? — удивился он еще больше. — Прямо сейчас. Ну пожалуйста! — Ладно. Билл всегда был парень что надо. Он вернулся с книгой, и мы устроились с ней в комнате ожидания. Данные об обра-зовании, квалификации и профессиональной деятельности доктора Б. были просто вели-колепные; на Билла они явно произвели впечатление, и на меня, соответственно, тоже. — Спасибо тебе огромное, Билл. Только Джимми ничего не говори. Он взглянул на меня, словно хотел сказать, что у Джимми и так хватает забот, не стоит их еще добавлять. — Спокойной ночи, — торопливо сказала я и бросилась вон. Едва придя домой, я схватилась за телефон и заказала разговор с доктором Б. Было без четверти десять. Я слышала, как где-то далеко звонил телефон, наконец мне отве-тил женский голос. Телефонистка сказала, то вызывают доктора Б. — Кто его спрашивает? — поинтересовалась женщина. — Миссис Киллили из Рей. Я знала, что та женщина может слышать меня, и сказала, что доктор Б. хорошо зна-ком со мной и в любое время будет рад моему звонку. Хитрость мне удалась, мне от-ветил мужской голос: — Доктор Б. слушает. — Мы с вами не знакомы. Меня зовут миссис Киллили, я живу в Рей. Я прочла в газете, что вы завтра ведете прием в Медицинском центре. Я боялась, что он повесит трубку, и торопливо продолжала: — Нашей дочери три с половиной года, он больна ДЦП. За два с половиной года мы обратились к двадцати трем докторам. Мы объездили всю страну. Все говорят, что случай безнадежный, что больной церебральным параличом лишен интеллекта. Мне показалось, он подавил вздох. — Мы думали, что больше врачей уже не осталось, но сорок пять минут назад я прочитала про вас. Я бы хотела привезти ее завтра к вам на прием. — Мне очень жаль, миссис Киллили, — вежливо ответил он, — но у меня не будет времени. Больных и так записано слишком много. — Ну пожалуйста, доктор! — взмолилась я. — Ну как- нибудь! — Я по опыту знаю, что у меня не будет ни минуты свободного времени, — мягко возразил он. — А когда вы сможете нас принять? — Не знаю. Завтра вечером я надолго уезжаю на Запад. Я ни за что не хотела упускать такой шанс. Я забыла свое монастырское воспита-ние, забыла все мамины наставления. Мертвой хваткой вцепившись в трубку, я продолжала со смелостью отчаяния: — Ваш поезд приходит на Пенсильванский вокзал? — Да, на Пенсильванский. — Доктор, вы наша последняя надежда. Если вы скажете, что ничего нельзя сделать, мы примем ваш приговор. Но я чувствую, что, если вы только увидите Карен, вы так не скажете. — Но… — Когда прибывает на вокзал ваш поезд? — перебила я его. — Я попрошу носиль-щика принести Карен в багажное отделение. Прошу вас, посмотрите ее, хотя бы пять ми-нут. — Но… — Ну пожалуйста, доктор, пожалуйста, — снова перебила я. — Только скажите, ис-кать ли нам дальше или нет никакой надежды? Неужели те врачи все-таки правы? Наступила долгая пауза. От его ответа зависела жизнь моего ребенка. Боже, сделай так, чтобы он согласился! — Хорошо, миссис Киллили, — его голос звучал как музыка, — приходите завтра в клинику. Я постараюсь посмотреть ее. — Спасибо, доктор! Спасибо вам… — Не стоит. Итак, до завтра. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, и благослови вас Господь. Я не хотела, чтобы о моей поездке кто-то узнал, потому что все, кроме наших мате-рей, считали, что мы и так зашли слишком далеко и в своих поисках явно перешли гра-ницы здравого смысла. — Примите это как факт и перестаньте сопротивляться неизбежному, — обычно со-ветовали нам. Я собиралась в дорогу и пыталась привести в порядок свои мысли. Мне еще никогда не приходилось отправляться в такую поездку без Джимми. Пугали меня не физические трудности путешествия, а то, что мне придется обойтись без его моральной поддержки. До Рождества оставалась всего неделя, и нас захлестывали предпраздничные хлопо-ты, хорошо знакомые всем семьям, где есть дети. Мы надеялись, что Джимми вернется домой до Рождества, но откровенно говоря, он смог бы только руководить смешиванием коктейлей, да и то лежа на диване. Поскольку Мари оставалась дома без моего присмотра, мне пришлось встать с утра пораньше и, словно белке осенью, прятать по шкафам и ящикам разные интересные свертки и коробки. Я всегда любила наряжать своих малышек — они были такие красивые. Карен — просто очарование. Я выбрала очень женственное платьице из бледно-желтой вуали, до блеска расчесала ей волосы и надела на нее теплый желтый комбинезон. В таком наряде она напоминала мне первый весенний нарцисс. Казалось, даже природа участвовала в каком-то всеобщем заговоре сделать мою поездку как можно труднее и неприятнее. За несколько дней до этого шел снег, потом он растаял и грязь прихватило морозцем. В тот день на дорогах был гололед, и диктор объявил по радио, что всем рекомен-дуется не выходить из дома без крайней необходимости. Каждый раз, слыша это вполне разумное предупреждение, я думала, что вряд ли у кого-нибудь есть необхо-димость более крайняя, чем моя; разве не было у меня пусть одного-единственного шанса на миллион сделать мужу подарок — будущее нашего ребенка. Я не позволяла себе задерживаться на этой мысли, но каждый раз меня от нее охватывала дрожь. Машина, которую мне одолжили для поездки, была просто роскошна и оборудова-на решительно всем, кроме, разве что, вафельницы. Дворники на лобовом стекле были тонкие и острые, как два скальпеля. Правда, проехав всего один-два квартала, я поня-ла, что такие дворники — не самый лучший вариант. Если бы только Джимми был со мной!— подумала я в первый, но далеко не в последний раз за этот день. Все вокруг было разукрашено к Рождеству. На тротуарах толпы покупателей пре-вратили ледяную корку в кашицу; везде витал тот дух доброжелательства и радостного ожидания праздника, кото-рый возникает в середине декабря и исчезает вскоре после Нового года. Водители не проклинают задерживающие движение машины, а, скорее, выражают им мягкое осужде-ние, как будто чувствуют, что спустить такое совсем уж безнаказанно — предательство по отношению к шоферскому кодексу чести. Я смотрела на спешащих пешеходов и думала: А понимают ли они, какое чудо про-исходит каждый раз, когда они переставляют ногу? Когда они берут сверток и крепко держат его? Или когда они без всякого усилия могут произнести: “Веселого Рождест-ва!”. В дороге я много молилась. Я молилась, чтобы Младенец Спаситель принес нам на Его Рождество бесценный дар — дар мысли и движения для нашей дочери. Чем ближе мы подъезжали к больнице, тем больше я волновалась. Я не была уверена, что сумею выдержать еще один удар. Эта клиника, как и многие другие, где нам довелось побывать, оказалась переполнена детьми всех возрастов. Одни были неподвижны, как Карен, другие с постоянными судо-рожными движениями, у некоторых на лицах застыли гримасы, у кого-то текла слюна, кто-то ковылял неверной походкой; многих привезли в колясках. Все они были больны какой-либо формой ДЦП. Наконец пришел наш черед. Мне велели отнести Карен в один из занавешенных аль-ковов, где стоял высокий стол для осмотра и белый эмалированный столик. Следом за нами туда вошел высокий, стройный, с прекрасной осанкой мужчина. Он показался мне усталым. Когда он подошел, я протянула ему руку: — Я миссис Киллили, а это — Карен. Не знаю, как и благодарить вас за то, что согла-сились ее осмотреть. — Рад познакомиться, — сказал он, поддерживая Карен на краю стола. — Вы приеха-ли на машине? Он дал Карен леденец на палочке и положил ее на спинку. — Да, доктор, на машине. Он взглянул на меня, улыбнулся и начал развязывать ее ботиночек. Я подошла и привычными движениями принялась раздевать Карен. — Расскажите мне о ней, — попросил он. Я столько раз рассказывала свою историю, что коротко и четко изложила все самое главное. Пока я говорила, он начал осматривать Карен, а потом задал много вопросов, большинство из которых я слышала впервые. Я старалась отвечать разумно, точно и объективно. Правда, так волновалась, что сбивалась, путалась, но он дал мне понять, что мои ответы его удовлетворяют. Он очень долго осматривал Карен и делал такие вещи, которых я не видела раньше. Закончив, он помог мне одеть ее. — Ну что, доктор, что вы скажете? — я сделала упор на вы. Карен улыбнулась ему, и он улыбнулся ей в ответ. — Миссис Киллили, — начал он спокойно и уверенно. Я замерла, чувствуя, как по спине стекают струйки пота. Я впервые одна слушала заключение врача. Он продол-жал: — Карен прекрасный здоровый ребенок. Ей нужна помощь, много помощи. Я счи-таю, что ее можно научить сидеть и действовать руками. Она сможет ходить. Кроме того, нет никакого сомнения, что она абсолютно разумна. Коэффициент умственного развития нормальный и даже выше нормы. За все годы напрасных поисков и обманутых надежд я ни разу не плакала, но тут я заплакала; слезы казались теплыми и сладкими, потому что это были слезы счастья. Глава 5

В последние годы много пишут и говорят об относительно новой области медицины — психосоматике. Я не разбираюсь в этом вопросе и не могу высказать какое-то мнение. Однако приверженцы этой отрасли, возможно, будут рады включить в свои анналы сооб-щение о рекордно быстром выздоровлении Джимми, после того как он узнал о прогнозе доктора Б. В конце января, как только Джимми поправился после болезни, мы втроем отправи-лись на юг, к доктору Б. Для двухдневной поездки нам, похоже, требовалось столько же вещей, как и для двухнедельного путешествия. В течение нескольких лет это удивляло и раздражало моего супруга, но постепенно он смирился. В этот раз он больше обычного ворчал по поводу саквояжа и дорожной сумки. Он напоминал, что мы целиком зависим от носильщиков, поскольку врачи категорически запретили ему поднимать тяжести, а мне придется нести Карен. Никакой медовый месяц не мог сравниться с нашей поездкой — так переполняло нас чувство уверенности в счастливом будущем. Мы обязательно узнаем, как можно научить Карен сидеть, ходить, действовать руками. Это наше путешествие резко отличалось от всех предыдущих. Наверно, мы и выглядели по-другому, потому что, вместо того чтобы отворачиваться или с жалостью глядеть нам вслед, прохожие кивали, улыбались или дру-желюбно приветствовали нас. Мы были приятно удивлены отзывчивостью окружающих и с удовольствием обсуждали эту тему все три часа пути. Когда мы приехали, было уже четыре часа дня. Впоследствии мы повторяли этот путь десятки раз, и каждый раз на этом вокзале у меня появлялось ощущение, словно я персо-наж из фильма Хичкока. Сводчатые тун- нели с голыми лампочками на потолке, огромные тени, причудливой формы клубы дыма. Поезд, словно страдающий артритом великан, со скрипом отправился дальше на Вашингтон, а мы остались стоять на деревянной платформе и дожидаться носильщи-ка. Однако ожидание оказалось напрасным. Я обезоружила Джимми, выбила у него почву из-под ног, заявив: — Ну да, я знаю, ты мне говорил, но до стоянки такси не может быть далеко, пошли. Я покрепче прижала к себе Карен и ухватила саквояж, который, казалось, был на-бит книгами, кирпичами или и тем и другим вместе. Джимми послушно взял дорож-ную сумку, совсем легкую — в ней были только ночная рубашка и моя косметика, или, как называла ее Мари, мое лицо. Мы шли по перрону — Джимми, высокий, стройный, ничем не обремененный, и я, сгибаясь, спотыкаясь под тяжестью ноши. На вокзале было полно народа, но вместо кивков и улыбок вокруг были лишь неприяз-ненные, возмущенные взгляды. Они были так откровенно враждебны, что я расстрои-лась. Никогда раньше мне не приходилось бывать в этих краях — может быть, здесь еще не окончилась гражданская война и они видят в нас своих противников — янки? Я взглянула на Джимми и увидела, что у него пылает лицо. — Я сажусь, — заявил он. — Положи Карен мне на колени, поставь саквояж и, ра-ди Бога, найди носильщика. Скажи — чрезвычайные обстоятельства. — Джимми, дорогой, что случилось? Тебе плохо? Где болит? — перепугалась я. — Вот именно, случилось, — он свирепо глянул на меня. — Ты что, не видишь, как на нас смотрят? — Вижу, — ответила я. — Но не знаю почему. Да мне это и все равно. — А я знаю, и мне не все равно. Ты, такая тоненькая и хрупкая, тащишь ребенка и тяжелый саквояж, а я, большой и сильный мужчина, иду рядом с сумочкой. Это уни-зительно, просто унизительно. Следующий день был холодный и невыносимо мрачный. Мы пришли к доктору Б. за пятнадцать минут до назначенного времени. Мы были записаны первыми, и он немед-ленно принял нас. Даже сама обстановка у него в кабинете успокаивала. Мягкие, при-глушенные тона, прекрасной работы письменный стол красного дерева, книжный шкаф, несколько кресел и стол для осмотра больных. Джимми и доктор Б. познакомились и принялись подшучивать по поводу моего звон-ка в тот памятный вечер. Доктор взял у меня Карен и положил ее на стол. — Как поживает мой котеночек? Она нежно улыбнулась ему и сказала: — Здластье. Мы вместе раздели Карен, и он еще раз осмотрел ее, все время рассказывая нам, что именно и зачем он делает. Он был первым, кто что-то объяснял нам. — Прежде всего, — сказал он, — ошибочно считать, что церебральный паралич быва-ет только с рождения. Это может случиться с любым и в любое время. Все формы цереб-рального паралича — результат аномалии, повреждения или болезни мозга, функции ко-торого столь разнообразны, что может возникнуть бесчисленное количество вариантов этого заболевания. — Доктор, вы не могли бы объяснить немного попроще? — попросил Джимми. — Ну конечно, — согласился доктор Б. — Церебральный паралич — это повреждение мозга, которое влияет на контроль за мускулами и суставами. Это может быть врожден-ным пороком, возникнуть в результате перенесенной в детстве тяжелой болезни (кори, коклюша, энцефалита), кислородного голодания, длительной лихорадки, ушиба головы или паралича. — Ох, а я-то думала, если с этим не родился, так уж никогда не заболеешь, — удив-ленно произнесла я. — Да, это очень распространенная ошибка. Трудно даже подсчитать, сколько ветера-нов войны страдают церебральным параличом. — Почему у некоторых детей избыток движений, а у Карен — наоборот? — Существуют пять форм церебрального паралича: спастический, атетоидный, атаксия, ригидность и тремор.1 1 Автор приводит классификацию, предложенную американской академией по изучению церебраль-ных параличей. 1. Спастичность проявляется в повышении тонуса мышц. В зависимости от распространения может быть: а) параплегия, т. е. поражены либо руки, либо ноги; б) квадриплегия, т. е. поражены все четыре конечности; в) гемиплегия, т. е. поражены рука и нога на одной стороне тела. 2. Атетоз — червеобразные непроизвольные (насильственные) движения мышц. 3. Атаксия — нарушения координации при поражениях мозжечка. 4. Ригидность — сопротивление пассивному движению (например, при попытке врача поднять руку больного эта рука становится деревянной, напряженной, сопротивляется движению). 5. Тремор — быстрые, ритмически повторяющиеся непроизвольные движения мышц. В настоящее время принята следующая классификация: 1. Спастическая диплегия — параплегия, когда руки поражены меньше, чем ноги. 2. Гемиплегия — правосторонняя или левосторонняя. 3. Двусторонняя гемиплегия — параплегия, когда руки поражены больше, чем ноги. 4. Гиперкинетическая форма — объединяет все формы насильственных движений. 5. Атонически-астатическая форма — соответствует атаксии. Ригидность включается в спастические формы (диплегия и гемиплегии). В интеллектуальном отношении прогностически неблагоприятна двусторонняя гемиплегия. При всех остальных формах ДЦП возможен сохранный интеллект. Однако возможно и снижение интеллекта в разной степени, не обусловленное ДЦП, одни и те же причины (повреждение головного мозга) могут вызвать и ДЦП, и умственную отсталость (олигофрению). (К. А. Семенова. Детский церебральный паралич. М.: Медицина, 1968) Он рассказал нам про различные формы заболевания и добавил, что многие годы его, независимо от типа, называли болезнью Литтла, или спастическим параличом. — Это в корне неверно, — продолжал он, — потому что способы лечения каждой формы различны. Чтобы выбрать оптимальные методы лечения, необходимо иметь точ-ный диагноз. — Для объяснения я пользуюсь таким сравнением, — продолжал доктор Б. — Ска-жем, нормальный ребенок рождается с физическим образованием, равным школьному. Наш ребенок с церебральным параличом рождается без него. Так же как мы даем нор-мальному ребенку академическое образование, больному мы должны дать физическое образование. Если оставить нормального ребенка на необитаемом острове, он, в поло-женное время, начнет ползать, а потом и ходить. На основе того, что слышит вокруг, он создаст собственный язык, подобный языку птиц и животных. Он сумеет тянуться к предметам, брать их; сможет кормить себя, поскольку он уже родился с физическим об-разованием, достаточным для выполнения этих действий. У ребенка, больного цереб-ральным параличом, этого врожденного образования нет. Но его можно и нужно нау-чить. По целому ряду причин, чем раньше начато обучение, тем лучше. Прежде всего, в том возрасте, когда ребенок обычно учится ходить и говорить, природа дает ему силь-ную мотивацию для выполнения этих действий. Второе — фактор роста. Возьмем, к примеру, длинный и короткий карандаши. Ко-роткий поставить гораздо проще. Так же и ребенку легче научиться стоять, пока он не вырос. Третье, если лечение начать в раннем возрасте, легкие формы церебрального парали-ча могут быть со временем почти полностью вылечены. Не специалист даже не догада-ется, что у ребенка были какие-то отклонения. Цель лечения — не только исправить, но и предотвратить возможные деформации. Если мы в раннем возрасте начнем разрабатывать тугое подколенное сухожилие — мышцу на задней стороне ноги — оно не будет препят- ствовать росту кости. Если нет — по мере роста кости мышца натягивается все туже и туже, и в результате — постоянно согнутое колено. — Как же нам научить Карен? — спросила я. — Для того чтобы научиться ходить, ей нужна физиотерапия и, кроме того, специ-альная реабилитационная терапия, чтобы научиться самообслуживанию — есть, умы-ваться, одеваться и писать. Она должна получать каждый вид терапии не менее трех раз в неделю. С помощью этих занятий другие участки мозга должны научиться выполнять работу поврежденных — посылать импульсы. Я быстро прикинула фантастические суммы, потраченные нами за последние четы-ре года, и робко спросила: — Но это же, наверное, очень дорого? — Да, — подтвердил он, — не менее пяти долларов за сеанс. Джимми тяжело вздохнул. — Но пусть вас не волнует, сколько это стоит. Насколько мне известно, там, где вы живете, таких специалистов нет. — Ну так скажите, куда мы можем послать Карен учиться, — сказала я. — У нас в стране есть несколько таких учреждений, — ответил он. — Но стоимость содержания там — минимум двести пятьдесят долларов в месяц, а ждать своей очереди приходится не один год. — Так как же этим детям научиться жить нормальной, полноценной жизнью? — Я и сам хотел бы это узнать, — признался он. — Сегодня лишь один из ста полу-чает необходимое лечение и образование. А каждые тридцать пять минут рождается еще один больной церебральным параличом, не говоря уже о тех десятках тысяч, кото-рые приобретают его позже. Он потянулся за новой сигаретой. Мы наконец-то нашли выход, и тут же у нас его отняли. Джимми хлопнул ладонью по столу и вскочил на ноги. — Не верю. Америка — страна равных возможностей! — почти выкрикнул он. — Это же просто насмешка! — Он подошел к окну. — Это немыслимо. Боже мой, мы столько искали эту возможность — и теперь отказаться? Нет, должен быть какой-то выход… У него дрожали губы. В таком состоянии я Джимми еще никогда не видела. Он опять сел в кресло, сжав голову руками. Вдруг он резко выпрямился и посмотрел на доктора Б. — А почему мы сами не можем выучиться делать все это? Доктор Б. встал, прошелся по кабинету и сел перед Джимми на край стола. — Можете, — ответил он. Лицо Джимми осветилось надеждой. — Я получу разрешение на работе, мы приедем и будем жить здесь, сколько понадо-бится. — Вы поможете нам, доктор? — спросила я. — Вы научите нас? — Обязательно. — Он потушил сигарету. — Это далеко не лучший выход, но думаю, вы вдвоем справитесь. Приезжайте, и мы обучим вас всему необходимому. Мы с Джимми переглянулись и разом посмотрели на Карен. Наши поиски закончи-лись. Доктор Б. объяснил многое, что вызывало наше недоумение последние два с полови-ной года. Врачи, так же как юристы и инженеры, знают то, чему их учили в институте, но… — До настоящего времени, — закончил он, — в медицинских институтах не обучают диагностике и лечению ДЦП. Перейдя к обсуждению нашей проблемы, он объяснил, что помощь потребуется не только Карен, но и другим членам семьи, поскольку ее выздоровление будет во многом зависеть от окружающих. — Вы все выясните и сообщите мне, когда приедете. Джимми взял у меня Карен и прижался к ней щекой. — До свидания, доктор, и спасибо вам, большое спасибо, — охрипшим от волнения голосом произнес он. Я была очень эмоциональна в выражениях благодарности, но доктор Б. вовсе не был смущен и отнесся к нашим словам со снисходительным пониманием. В первые же выходные после нашего возвращения мы провели семейный совет. Мы обсудили ситуацию (сразу решив не считать ее большой проблемой и проанализиро-вав ее относительно каждого из нас). Это касалось всех членов семьи. У каждого из нас имелись свои особенности, но мы сформулировали несколько общих для всех правил. 1. Карен — ребенок с физическим недостатком, но нельзя забывать, что она прежде всего ребенок, со всеми свойственными детям потребностями и желаниями. 2. Многие люди со здоровыми руками и ногами имеют серьезные недостатки: сквер-ный характер, ложную шкалу ценностей и т. д. 3, Карен должна ощущать наше сочувствие, но никогда — жалость. 4. Никакой чрезмерной опеки. Мы должны заставить себя преодолеть мучающий нас страх, иначе он будет подрывать и разрушать все наши усилия. 5. Эти усилия должны быть направлены к одной цели: чтобы со временем Карен стала полноценным членом нашего общества. Для этого мы в дальнейшем будем считать Карен не пораженной церебральным па-раличом, а попавшей под его воздействие. Глава 6

Рождество 1943 года принесло нам радостные надежды и ожидания. Джимми словно заново родился, и нечего говорить, что его выздоровление шло на удивление быстро. Мама подарила детям на Рождество канарейку, и Карен весело свистела вместе с ней. Еще мы купили черепаху — живое существо, которое не могло быстро убежать от нее. Только мы немного привыкли к этим новым членам семьи, как Бальфесы подарили нам одного из своих чудесных ангорских котят. И вся семья, и наши близкие друзья понимали, что Карен необходимы друзья, что ей нужно о ком-то заботиться. Котенок вырос и стал проводить время в обществе других кошек. Кокер-спаниель постарел и досыпал свой век на кухне возле плиты. Нужно было заводить еще каких-то зверей. Мы купили крольчиху-шиншиллу удивительной красоты, к тому же ожидав-шую прибавления семейства. Мари назвала ее Бэббит. Бэббит, похоже, лучше всех нас поняла, что нужно Карен. Ее дар оказался самым щедрым — двенадцать крошечных бэббитов. Поскольку именно они в значительной степени составляли общество Карен, крольчата должны были днем находиться в доме. Чтобы принять такое решение, от нас требовалась нема-лая доля мужества, но, к своему удивлению, уже через несколько недель все привыкли к такому положению вещей. Мы клали Карен на одеяльце в манеж и сажали туда шесть-семь представителей кроличьего семейства, загораживая снаружи доской, чтобы не сбежали. Мари катала оставшихся крольчат в кукольной коляске, и все были довольны. Многое, что делалось ради Карен, шло на пользу Мари. Когда кроликам исполнилось месяцев семь, девять из двенадцати неожиданно забо-лели. Стоял очень холодный февраль. Джимми позвонил нашему другу Уолтеру Мил-леру, ветеринару. — У нас на руках десяток очень больных крольчат, — сообщил он и описал сим-птомы болезни. — Мы не имеем ни малейшего представления, как лечить кроликов. Ты должен рассказать нам, что и как делать. Уолтер тоже, видимо, не специализировался по кроликам, но обладал хорошей па-мятью и сумел вспомнить какие-то сведения из учебника: — У меня нет никакого подходящего лекарства, — сказал он, — но, насколько я помню, им необходимо дать корни одуванчиков. Я слышала только то, что говорил Джимми, и была несколько ошарашена, услышав, как он с почтением произнес: — Так ты говоришь, корни одуванчиков? Ну ладно, если ты так считаешь, хотя эта работенка и не приводит меня в восторг. Я тебе потом позвоню, расскажу, как все по-лучится. Чего не сделаешь ради детей, — пробормотал он, натягивая пальто и закуты-ваясь шарфом. — Тебе тоже лучше одеться потеплее, — злорадно посоветовал он. — Пойдешь поможешь. Нет, ну это же надо — корни одуванчиков в феврале. Мы вышли на задний двор дома. Летом он был весь покрыт одуванчиками, но в ту ночь их, как назло, ни одного не было. Мы захватили лопаты и фонарики, и когда мне, наконец, удалось отыскать корешок, я издала радостный вопль. Джимми примчался, и мы вдвоем принялись долбить землю. Даже двигаясь, трудно было не замерзнуть, а уж пока мы стояли на коленях, ледяной ветер пробрал нас до костей. Земля замерзла, как камень, и мы тщетно пытались расковырять ее. Минут через десять сломалась ручка у моей лопаты, и Джимми пришлось продолжать одному, а я держала фонарик. Еще че-рез десять минут я окончательно закоченела. Джимми, наоборот, вспотел, но не добыл ни одного корешка. — Ну все, с меня хватит, — с отвращением заявил Джимми. — Иду снова звонить Уолтеру. Должно же быть какое-нибудь другое средство. А чем они, интересно, лечат больных кроликов там, где одуванчики не растут? Он решительно двинулся к дому. Проходя через кухню, Джимми взглянул на часы. — Половина десятого. Бедняга Уолтер, наверно, отдыхает после тяжелого дня, а мо-жет быть, у них бридж в самом разгаре. Я чувствую себя полным идиотом. Знаешь что, давай-ка я лучше попробую починить лопату, а ты позвони сама. Женщине легче делать подобные глупости, я позвонила Уолтеру и сообщила, что мы не сумели раздобыть рекомендованное лекарство. — После того как вы позвонили, я все время думал, — сказал он, — и единственное, что еще смог вспомнить — ветки плакучей ивы, маленькие нежные побеги. Понятия не имею, где их можно найти, но желаю удачи. Держите меня в курсе дела. Да оденьтесь потеплее, — добавил он. Я передала Джимми слова Уолтера, и мы мрачно посмотрели друг на друга: где взять эту несчастную плакучую иву? И тут меня осенило: — Джимми! Я знаю, где они растут — в парке, возле пруда. Надо позвонить твоей маме и сказать, что нам надо ненадолго уйти. Я думаю, она не откажется посидеть с ма-лышами. — Ты только скажи, что нам надо срочно уйти, — посоветовал Джимми. — Не объ-ясняй ничего, пока она не придет. Еще, чего доброго, решит, что я ударился в пьянство. Без четверти десять матушка Киллили уютно устроилась перед горящим камином, а мы отбыли на поиски. Минут пятнадцать Джимми пытался завести машину, но в итоге нам пришлось пешком пройти полмили до парка. Мы шли быстро, почти не разговари-вая — стучащие зубы мешали отчетливо произносить слова. Но одну фразу я разобра-ла: — Вот интересно, способны ли дети оценить, на что ради них идут родители? Ответа он, похоже, не ожидал. Ивы были великолепны, и мне почему-то вспомнилась леди Годива. С радостным криком я схватилась за ножницы, а Джимми — за перочинный ножик. По-моему, ни-когда в жизни мне не было так холодно. Я вся покрылась гусиной кожей. Даже нос за-мерз. Мы уже набрали почти полный пакет, когда из темноты раздался хриплый голос: — Вы портите общественное имущество. Пройдемте со мной. Я уронила ножницы, схватила фонарик и направила в ту сторону, откуда раздался голос. Перед нами стоял представитель Закона. — Господин полицейский, — торопливо начала я, — это для лекарства. Понимаете, у нас заболели кролики. Изумление на его лице сменилось праведным гневом. — Такие с виду симпатичные молодые люди, и так напились. И вечер-то еще толь-ко начался, — сказал он вполголоса, скорее себе, чем нам. Я представила, как завтра наши друзья открывают газеты и натыкаются на такой за-головок: АРЕСТ ПЬЯНОЙ ЧЕТЫ Мистер и миссис Киллили, проживающие в доме № 40 по Хилл-стрит, были задер-жаны вчера вечером за… — О Боже, что же нам делать? Мне недолго пришлось раздумывать. — Моя машина стоит у ворот. Давайте поживее. Джимми знаками велел мне молчать, и мы отправились следом за полицейским. В машине и в полицейском участке было тепло. Когда мы вошли туда, я испытала невы-разимое облегчение — сержант, сидевший за столом, оказался моим старым другом. Мы все объяснили и, наконец, сумели их убедить. Кролики после той ночи быстро оправились, мы с Джимми — никогда. Дети рождаются без чувства страха. Мне говорили, что если только что родившегося младенца бросить в воду, он поплывет, но уже на второй день жизни не сможет этого сделать. Он узнал страх. И, так же как ребенок рождается без страха, он рождается без предрассудков. И то и другое приобретается потом. Этот принцип был нам ясно проде-монстрирован. За последние десять с лишним лет мы твердо усвоили, что в мире боль-ше доброты, чем жестокости. Мы поняли, что большая часть жестоких поступков — результат предрассудков, возникших от невежества, от незнания фактов. За время наших долгих поисков мы выяснили, что в туристских пансионатах оста-навливаться дешевле, чем в гостиницах. Как-то мы забрались в один из западных шта-тов. На прием к врачу нужно было идти рано утром. Чтобы Карен могла отдохнуть пе-ред осмотром, мы приехали накануне вечером. Шел дождь, Джимми высадил нас с Карен у дверей и поехал ставить машину за дом. Поездка была долгой, Карен устала и немного капризничала. Пансион выглядел просто очаровательно: старый деревянный дом, выкрашенный в белый цвет, приветливо све-тятся окна — все уютно, по-домашнему. Я позвонила, дверь тут же открыла симпатич-ная пожилая женщина. — Мы хотели бы остановиться у вас на ночь, — сказала я, — если вы можете поста-вить нам в комнату кроватку для Карен. — Да, пожалуйста, мы можем вас устроить. Она провела меня в со вкусом обставленную гостиную и предложила сесть. Я усе-лась поудобнее и пристроила Карен у себя на коленях. Ей в то время исполнилось три с половиной, и, хотя и маленькая для своего возраста, она выглядела уже достаточно крупным ребенком. — Поставьте малышку на пол, вам же тяжело, — предложила хозяйка. — Ничего, я подержу. — Ну так посадите ее рядом в кресло. Или пусть побегает, я не стану возражать. Ма-ленькие дети плохо переносят дорогу. Ей, наверное, хочется потопать ножками. — Карен не умеет ходить и бегать, — объяснила я. — Она и сидеть-то сама не мо-жет. Вы увидите, что даже у меня на руках ей тяжело долго держать головку. Поэтому мы и приехали сюда. Мы хотим показать ее доктору С, может быть, он сумеет ей по-мочь. Женщина слушала меня со странным выражением лица и вдруг, побагровев от зло-сти, вскочила: — Убирайтесь из моего дома! — закричала она. — Только у гадких, грязных людей бывают такие дети. Я сидела потрясенная. — Вон, убирайтесь вон! — снова закричала она, указывая на дверь. Взяв Карен, я встала, подошла к двери и вышла под проливной дождь. Джимми как раз заворачивал за угол дома. — Что случилось? — спросил он. — Нет мест, — ответила я. — Почему же ты не подождала, пока я не подгоню машину к дверям? Вы обе про-мокнете. — Да я просто не сообразила, а теперь что туда, что обратно — одинаково. — Давай мне Карен и побежали. Когда я садилась в машину, меня била дрожь. Внимание Джимми было целиком поглощено скользкой узкой дорогой. Я напряженно всматривалась в окна, пытаясь сквозь завесу дождя увидеть где-нибудь знак Туристы. Пока дрожь унялась и я на-чала приходить в себя, мы отъехали уже довольно далеко. Понемногу ко мне начало возвращаться чувство юмора. Я стала истерически смеяться и никак не могла остано-виться. — Ох, Джимми, — захлебывалась я, — жаль, что тебя там не было. Совсем как в кино. Ты не поверишь, просто не поверишь. И я рассказала ему все Он вцепился в руль, словно хотел раздавить его, и дал волю своим чувствам — его жену посмели оскорбить, посмели подумать, что его ребенок… — Вернуться бы, да показать ей… Эта злобная дура… И так весь вечер и весь следующий день. Ему потребовалось больше времени, чтобы увидеть смешную сторону случившегося. Обиду, нанесенную любимому существу, труднее перенести, чем свою собственную. И все же в течение всех этих лет сочувствие и понимание окружающих были скорее правилом, чем исключением. Для Карен, например, нужен был специальный стульчик с наклонным сиденьем, что-бы она не сползала с него. Джимми попросил нашего соседа, плотника, сделать такой стул. Он показал ему картинку, а Джим Демпси снял мерки с Карен. Стул на картинке был предметом чисто утилитарным, но то, что принес через несколько дней Джим, ока-залось настоящим произведением искусства. Прошел месяц, а мы не получили счета, и как-то вечером Джимми отправился к Демпси. Некоторые из наших счетов могли и подождать, но у Джима было четверо де-тей, и мы считали, что ему надо заплатить в первую очередь. — Я должен точно, слово в слово, передать тебе, что сказал Джим, когда я спросил о счете, — объявил Джимми. И почти благоговейно повторил слова Джима: — Бог дал мне четырех здоровых малышей и две сильных, работящие руки. Тебе не кажется, что я обязательно должен что-то сделать этими руками для Карен? Соседские дети были добры к Карен и обращались с ней осторожно, стараясь ничем ей не повредить. Когда настала весна, мы достали Карен из манежа и положили на землю. — Как хорошо, мамочка, — сказала она. Я понимала, что она наслаждается теплом и запахом весенней земли. Однажды я гладила на кухне и наблюдала, как Карен и несколько соседних детей играли у нас во дворе. Наш зверинец притягивал ребятишек, а Джимми еще повесил старую автомобильную покрышку на дерево, растущее на склоне холма, и сделал из нее отличные качели. Зимой он устроил на этом склоне горку и каждый раз, выдумывая для детей новую забаву, говорил: — Если Карен не может пойти к ним, сделаем так, чтобы они шли к ней. В тот день я увидела во дворе незнакомого мальчугана лет шести. Я слышала, что к нам на Милтон-роуд приехала новая семья, и решила, что это их ребенок. Карен стара-тельно ползла, чтобы достать бельевую прищепку, которую я нарочно положила сан-тиметрах в десяти от нее. Я видела, что один из детей отнял у нее прищепку и опять отодвинул немного в сторонку. Заплакав от обиды и разочарования, она начала все сначала, старательно, с усилием, преодолевая сантиметр за сантиметром. Новый маль-чик стоял и смотрел. Потом подошел к кухонному окну и постучал. Я выглянула в ок-но: — Здравствуй, меня зовут Мари. А тебя? — Дейл, — коротко ответил он. — А что с ней такое? — он показал на Карен. — Видишь ли, Дейл, — ответила я, — Бог не сделал ее руки и ноги такими сильны-ми, как твои или мои. Мы должны научить ее ходить и делать все руками. Она учится, но это очень трудное дело, поэтому ей надо помогать. Глаза Дейла раскрывались все шире и шире, а румяные щеки даже слегка побледне-ли. Обдумывая мои слова, он почесал одну ногу другой, потом посмотрел на Карен и отнятую прищепку. — А вы видели, что они сделали? — сурово спросил он. — Да, — ответила я, — но такое редко бывает, а если я вмешаюсь, это не пойдет на пользу Карен. И ребята могут рассердиться на нее. Он резко повернулся ко мне и свирепо произнес: — Пусть только еще раз попробуют обидеть ее. И зашагал прочь. — Вонючка несчастная! — заорал он на обидчика. — Еще раз такое сделаешь — морду набью! Его речь не была изысканной, но возымела действие. Я закрыла окно и вернулась к своему утюгу, а он остался охранять и защищать Ка-рен. В этот день она получила защитника, которого дети приняли, потому что он был один из них. В течение шести лет, пока Дейл жил по соседству, никто не осмеливался обижать Карен в его присутствии. Дейл уехал четыре года назад, и я плакала, когда мы прощались. Финансовые проблемы все росли и росли, как Алиса в Стране чудес. Наш дом все больше и больше требовал ремонта. Нужна была новая крыша — в столовой протекал потолок. Помню один торжественный пасхальный обед. У нас в гостях были наши ро-дители и крестный Мари. Неожиданно начался ливень. Я извинилась, бросилась на кухню за сковородкой и поставила ее в нужном месте. Трапеза завершилась под музыку капель, звонко бьющих в алюминиевую сковороду. Газовый водогрей тоже надо было менять: он отслужил свое и у него не было автоматического выключения. Часто я слишком долго оставляла его включенным, вода закипала и сдирала ржавчину с внут-ренней поверхности труб. Иногда выстиранное белье выглядело так, словно его полос-кали в табачном настое. Весной начался бейсбол. Он всегда оставался моей первой любовью. Мой дедушка был вратарем и играл за команду чемпионов мира 1882 года Ред Стокингз из Цин-циннати. Это он придумал маску вратаря, и девять дочерей не могли простить ему, что он запатентовал свое изобретение. Он же первым надел бейсбольную рукавицу. Когда умер дедушка, я была совсем маленькая, но до сих пор помню его руки. Каждый палец был сломан по крайней мере дважды. В субботу мы с Джимми и супругами Гроак отправились смотреть бейсбольный матч, а потом — к Джеку и Алине Макарти на коктейль. Алина была прекрасной пиа-нисткой. Мы засиделись у них допоздна. Наши матери обе были заняты, и с детьми ос-талась дочь Хоуп, Джин — очень смышленая юная леди. Мы уехали от Макарти в прекрасном настроении — наша любимая команда выигра-ла, мартини был в меру сухим, словом, время провели замечательно. И тут, повернув за угол, мы увидели ужасную картину… Из нашего дома валили клубы дыма, а на улице, в центре быстро увеличивающейся толпы, стояла испуганная группа. Наша нянюшка держала на руках Карен, сбоку к ней прижалась Мари; одной рукой Джин придерживала клетку с канарейкой; кошка жалоб-но мяукала, собака лаяла, а кролики разбежались по всей улице. Джимми резко затормозил, и мы выскочили прежде, чем машина остановилась. — Вы целы? Что случилось? Они, казалось, пребывали в оцепенении, но когда мы подбежали, все трое дружно заревели. К ним присоединились животные, и шум, который они подняли все вместе, был слышен, наверное, за несколько кварталов. Убедившись, что они целы и невреди-мы, мы, не тратя времени на расспросы, бросились к дому. Джимми распахнул дверь, и не дым, а стена пара вырвалась нам навстречу. Тут я поняла. Я включила водогрей во-семь часов назад и забыла его выключить. Мэри Гроак усадила мое семейство в машину и увезла к себе домой. Том, Джимми и я бегали вокруг дома, открывая окна. Через полчаса пар немного рассеялся, и мы смог-ли войти. Ну и разгром! Кипящая вода залилась в трубы с холодной водой, и баки в обеих ванных, видимо, взорвались. Трубы полопались, с мебели слезла полировка, за-навески висели мокрыми тряпками, а линолеум был полностью загублен. Никто не сказал ни слова; все принялись за работу. Поддерживаемые частично от-чаянием, частично выпитым мартини, мы трудились до утра. Я как сейчас вижу Тома Гроака, в намокшей одежде, с прилипшими ко лбу волосами, шагающего по дому со шваброй на плече и распевающего во весь голос: — О какое чудесное утро! О какой замечательный день! Через несколько дней мы с Карен сидели на кухне, и я мрачно рассматривала ис-порченный линолеум. В дверь постучали. Оказалось — принесли бандероль для Карен. — Это нас хоть как-то подбодрит, — заметила я, думая про себя, что такой цели может достичь разве что бриллиант Кохинур или, по крайней мере, изрядный кусок линолеума. Коробочка была девять на пять дюймов. Очень интересный размер, к тому же над-пись хрупкое. С разгоревшимся любопытством я развернула несколько слоев бумаги и открыла коробку. Поверх плотного слоя ваты лежала визитная карточка. На ней было написано: Для Карен с любовью от Лоретты Тейдор. Я сняла вату — внутри лежала стеклянная фигурка единорога из ее последнего бродвейского спектакля Стеклянный зверинец. Я видела этот спектакль, поняла смысл подарка и почувствовала горячую признательность к Лоретте. Она была не только великая актриса, но и великая женщина. Когда бы с нами ни случалась неприятность (а они случались с дьявольской регу-лярностью), за ней неизбежно следовало что-то приятное. Как раз в это время Карен с успехом начала путешествовать ползком. Теперь за не-сколько часов усердной работы она могла перебраться в соседний двор. Мы решили, что, несмотря на лужи и колючие кусты барбариса, грязь и царапины, это настоящий Прогресс, и такие действия надо не только разрешать, но и всячески поощрять. Однажды ясным солнечным днем я готовила обед, радостно размышляя, что моя дочь уже почти добралась до дома наших соседей. Элен Туми время от времени звони-ла и докладывала о достигнутых успехах. Последний звонок сообщил, что Карен на подступах к большой луже. Я чистила картошку, когда раздался громкий стук в дверь. Я открыла. На пороге стоял человек в знакомой униформе фирмы, доставляющей на дом кондитерские изделия. Мы не пользовались услугами этой фир- мы, и меня удивило его появление. Но долго удивляться мне не пришлось. Человек просто кипел от возмущения. — Миссис Туми говорит, что это ваш ребенок ползает там, в грязной луже. Он уже кричал. — И еще она говорит, что вы не хотите, чтобы ее оттуда достали, чтобы ее отнесли домой. Я только открыла рот, но не успела произнести ни слова. Он шагнул ко мне, разма-хивая Старомодным Домашним Пирогом Бабушки Баррет. — У меня своих четверо детей. Я обслуживаю здесь всю округу, но, позвольте вам сказать, никогда не видел ничего подобного. Таким, как вы, вообще нельзя разрешать иметь детей! Он кричал все громче и громче и закончил истошным воплем. Я отчаянно старалась прийти в себя после этой неожиданной и свирепой атаки. Пе-реход от состояния счастливой гордости к объяснениям по поводу моей, казалось бы, очевидной, жестокости, был слишком резким. Я уронила нож, которым чистила овощи, схватила остолбеневшего рассыльного за рукав и потащила его на кухню. — Я вам сейчас все объясню! — закричала я. Он прислонился к холодильнику и стоял, как живое воплощение праведного гнева. — Видите ли, мой ребенок болен ДЦП. Он посмотрел на меня с недоумением и подозрением. — Сейчас вы все поймете, — продолжала я. — Это значит… Так началась моя первая публичная лекция и первый опыт изучения реакции слуша-телей. Как поверхность озера меняется под порывами ветра, так во время моего расска-за менялось выражение его лица. — И вы тоже можете помочь, — повинуясь какому-то наитию закончила я. — В кон-це концов, вы бываете здесь каждый день и будете часто видеть ее. Разговариваете и ведите себя естественно, как с любым другим ребенком. Он так долго и усиленно извинялся, что мне даже стало неловко. С извиняющейся улыбкой он пятился к дверям, оставив на столе Старомодный Домашний Пирог Ба-бушки Баррет. Назавтра весь день лил дождь, и лужа во дворе Туми стала еще больше. На сле-дующий день я одела Карен в водонепроницаемый комбинезон (качество гарантирует-ся, иначе фирма возвращает деньги) и оставила ее на заднем дворе. Она тут же напра-вилась к соседней луже, как соскучившаяся по дому черепаха — к родному пруду. Часа через два мне позвонила Элен. Она так хохотала, что я едва могла разобрать, о чем идет речь. Оказалось, что возле ее дома встретились булочник и молочник. Мо-лочник увидел радостно барахтающуюся в луже Карен и реагировал на это с должным испугом и возмущением. Он высказал все, что думал по этому поводу. После чего наш образованный булочник прочел ему яркую и убедительную лекцию о церебральном параличе. Лекция закончилась, сообщила Элен, любопытным описанием того, как сле-дует вести себя в дальнейшем. Такова сила просвещения. Глава 6

Рождество 1943 года принесло нам радостные надежды и ожидания. Джимми словно заново родился, и нечего говорить, что его выздоровление шло на удивление быстро. Мама подарила детям на Рождество канарейку, и Карен весело свистела вместе с ней. Еще мы купили черепаху — живое существо, которое не могло быстро убежать от нее. Только мы немного привыкли к этим новым членам семьи, как Бальфесы подарили нам одного из своих чудесных ангорских котят. И вся семья, и наши близкие друзья понимали, что Карен необходимы друзья, что ей нужно о ком-то заботиться. Котенок вырос и стал проводить время в обществе других кошек. Кокер-спаниель постарел и досыпал свой век на кухне возле плиты. Нужно было заводить еще каких-то зверей. Мы купили крольчиху-шиншиллу удивительной красоты, к тому же ожидав-шую прибавления семейства. Мари назвала ее Бэббит. Бэббит, похоже, лучше всех нас поняла, что нужно Карен. Ее дар оказался самым щедрым — двенадцать крошечных бэббитов. Поскольку именно они в значительной степени составляли общество Карен, крольчата должны были днем находиться в доме. Чтобы принять такое решение, от нас требовалась нема-лая доля мужества, но, к своему удивлению, уже через несколько недель все привыкли к такому положению вещей. Мы клали Карен на одеяльце в манеж и сажали туда шесть-семь представителей кроличьего семейства, загораживая снаружи доской, чтобы не сбежали. Мари катала оставшихся крольчат в кукольной коляске, и все были довольны. Многое, что делалось ради Карен, шло на пользу Мари. Когда кроликам исполнилось месяцев семь, девять из двенадцати неожиданно забо-лели. Стоял очень холодный февраль. Джимми позвонил нашему другу Уолтеру Мил-леру, ветеринару. — У нас на руках десяток очень больных крольчат, — сообщил он и описал сим-птомы болезни. — Мы не имеем ни малейшего представления, как лечить кроликов. Ты должен рассказать нам, что и как делать. Уолтер тоже, видимо, не специализировался по кроликам, но обладал хорошей па-мятью и сумел вспомнить какие-то сведения из учебника: — У меня нет никакого подходящего лекарства, — сказал он, — но, насколько я помню, им необходимо дать корни одуванчиков. Я слышала только то, что говорил Джимми, и была несколько ошарашена, услышав, как он с почтением произнес: — Так ты говоришь, корни одуванчиков? Ну ладно, если ты так считаешь, хотя эта работенка и не приводит меня в восторг. Я тебе потом позвоню, расскажу, как все по-лучится. Чего не сделаешь ради детей, — пробормотал он, натягивая пальто и закуты-ваясь шарфом. — Тебе тоже лучше одеться потеплее, — злорадно посоветовал он. — Пойдешь поможешь. Нет, ну это же надо — корни одуванчиков в феврале. Мы вышли на задний двор дома. Летом он был весь покрыт одуванчиками, но в ту ночь их, как назло, ни одного не было. Мы захватили лопаты и фонарики, и когда мне, наконец, удалось отыскать корешок, я издала радостный вопль. Джимми примчался, и мы вдвоем принялись долбить землю. Даже двигаясь, трудно было не замерзнуть, а уж пока мы стояли на коленях, ледяной ветер пробрал нас до костей. Земля замерзла, как камень, и мы тщетно пытались расковырять ее. Минут через десять сломалась ручка у моей лопаты, и Джимми пришлось продолжать одному, а я держала фонарик. Еще че-рез десять минут я окончательно закоченела. Джимми, наоборот, вспотел, но не добыл ни одного корешка. — Ну все, с меня хватит, — с отвращением заявил Джимми. — Иду снова звонить Уолтеру. Должно же быть какое-нибудь другое средство. А чем они, интересно, лечат больных кроликов там, где одуванчики не растут? Он решительно двинулся к дому. Проходя через кухню, Джимми взглянул на часы. — Половина десятого. Бедняга Уолтер, наверно, отдыхает после тяжелого дня, а мо-жет быть, у них бридж в самом разгаре. Я чувствую себя полным идиотом. Знаешь что, давай-ка я лучше попробую починить лопату, а ты позвони сама. Женщине легче делать подобные глупости, я позвонила Уолтеру и сообщила, что мы не сумели раздобыть рекомендованное лекарство. — После того как вы позвонили, я все время думал, — сказал он, — и единственное, что еще смог вспомнить — ветки плакучей ивы, маленькие нежные побеги. Понятия не имею, где их можно найти, но желаю удачи. Держите меня в курсе дела. Да оденьтесь потеплее, — добавил он. Я передала Джимми слова Уолтера, и мы мрачно посмотрели друг на друга: где взять эту несчастную плакучую иву? И тут меня осенило: — Джимми! Я знаю, где они растут — в парке, возле пруда. Надо позвонить твоей маме и сказать, что нам надо ненадолго уйти. Я думаю, она не откажется посидеть с ма-лышами. — Ты только скажи, что нам надо срочно уйти, — посоветовал Джимми. — Не объ-ясняй ничего, пока она не придет. Еще, чего доброго, решит, что я ударился в пьянство. Без четверти десять матушка Киллили уютно устроилась перед горящим камином, а мы отбыли на поиски. Минут пятнадцать Джимми пытался завести машину, но в итоге нам пришлось пешком пройти полмили до парка. Мы шли быстро, почти не разговари-вая — стучащие зубы мешали отчетливо произносить слова. Но одну фразу я разобра-ла: — Вот интересно, способны ли дети оценить, на что ради них идут родители? Ответа он, похоже, не ожидал. Ивы были великолепны, и мне почему-то вспомнилась леди Годива. С радостным криком я схватилась за ножницы, а Джимми — за перочинный ножик. По-моему, ни-когда в жизни мне не было так холодно. Я вся покрылась гусиной кожей. Даже нос за-мерз. Мы уже набрали почти полный пакет, когда из темноты раздался хриплый голос: — Вы портите общественное имущество. Пройдемте со мной. Я уронила ножницы, схватила фонарик и направила в ту сторону, откуда раздался голос. Перед нами стоял представитель Закона. — Господин полицейский, — торопливо начала я, — это для лекарства. Понимаете, у нас заболели кролики. Изумление на его лице сменилось праведным гневом. — Такие с виду симпатичные молодые люди, и так напились. И вечер-то еще толь-ко начался, — сказал он вполголоса, скорее себе, чем нам. Я представила, как завтра наши друзья открывают газеты и натыкаются на такой за-головок: АРЕСТ ПЬЯНОЙ ЧЕТЫ Мистер и миссис Киллили, проживающие в доме № 40 по Хилл-стрит, были задер-жаны вчера вечером за… — О Боже, что же нам делать? Мне недолго пришлось раздумывать. — Моя машина стоит у ворот. Давайте поживее. Джимми знаками велел мне молчать, и мы отправились следом за полицейским. В машине и в полицейском участке было тепло. Когда мы вошли туда, я испытала невы-разимое облегчение — сержант, сидевший за столом, оказался моим старым другом. Мы все объяснили и, наконец, сумели их убедить. Кролики после той ночи быстро оправились, мы с Джимми — никогда. Дети рождаются без чувства страха. Мне говорили, что если только что родившегося младенца бросить в воду, он поплывет, но уже на второй день жизни не сможет это